Чтение онлайн

Дед Силантий встал. Митя увидел мертвого зверя, лежавшего на боку. Большие лапы его с кривыми длинными когтями были плотно сжаты, чернея толстыми, вывернутыми подошвами.

Митя вскочил, шатаясь, подошел к зверю и пнул его носком сапога в нос.

— Что же с ним теперь волыниться, обдирать надо, — сказал он. — Дай-ка нож, дед Силантий.

Митя уже оправился от испуга, но кони все еще дрожали, храпели и не хотели подходить к месту, где лежал медведь.

Дед Силантий быстро работал ножом. Медведь был огромен и худ. Митя не отходил от туши и внимательно рассматривал рану на мохнатой груди. Когда тушу освежевали, он увидел длинный рубец на правом предплечье медведя. То был след пули, пробившей когда-то могучие мускулы зверя.

Шкуру приторочили к седлу храпевшей и лягавшейся Лысанки.

Мите хотелось везти шкуру самому, но дед Силантий отговорил его:

— Пугливая Мухортушка, сама убьется об лесину и тебя убьет.

В Козлушку они добрались с трудом, по испортившейся на южном склоне дороге. При переезде через реку Становую Мухортушка провалилась в воду задними ногами. Митя соскочил на лед, и лошадь выпрыгнула. На противоположном берегу собралось все население деревни. Через реку козлушане уже не ездили: с часу на час ожидали ледохода.

Дед Наум прокричал что-то Силантию, но проводник пнул под бока Лысанку и поехал. Митя повел Мухортушку на поводу.

Бабы и ребята строили всевозможные догадки.

— Зачем по эдакому пути ехать парнишке?

— С шишкой на макушке! Молнией расшиби, с шишкой, — волновался востроглазый Амоска.

— Ружье за плечами… Промышленник откуда-то, — спорили Терька с Зотиком.

Зотик настаивал, что это маленький комиссарчик: он слышал от Дениса Денисовича о кожаных тужурках комиссаров, о шапках с пуговками на верхушке и кожаных сумках у бедра.

— А берданка зачем? — волновался Терька.

Реку Силантий с Митей переехали благополучно. Митя вскочил в седло и следом за проводником стал подниматься по дорожке.

Силантий поздоровался с дедом Наумом.

— Заехать к тебе разреши уж, Наум Сысоич, с героем вместе. Из волости по народной переписи едем. А на рассвете сегодня, на самом Козлушанском хребте, зверь всплыл, да, оборони бог, огромный. Не сплоховал парненочка — да из берданки… А зверь упал — да на парнишку. Обмер я, Наум Сысоич…

— Вавилка, да ведь это наш зверь-то, — сказал Зотик, — ей-богу, наш…

Ребятишки шли следом, забегали вперед, хватались за медвежью шкуру.

Зотик со страхом и уважением смотрел на тщедушного курносого Митю.

Знакомство состоялось в избе у дедки Наума.

Митя ел щи. Ребята перешептывались у порога о берданке и шапке с пуговкой. Дед Силантий рассказывал об истории с медведем. Лицо Мити стало пунцовым.

— А ведь он немоляха, ребятушки, — тихонько шепнул Амоска. — Немоляха, молнией разрази меня, немоляха! Лба не перекрестил, как за еду сел.

— Да что ты? — живо откликнулись Терька, Зотик и Вавилка.

— Подкараулим, — решили они и молча уставились на сидевшего за столом Митю.

— Безотцовщина, — не унимался Амоска, довольный, что он первый заметил.

— Молчи, карапузик, — прошипел Терька.

Вавилка тоже почему-то вдруг рассердился и стал выталкивать Амоску за дверь.

— Убирайся, нечего тут со старшими, — подтолкнул упиравшегося Амоску и Зотик.

Амоска, протестуя, громко хлопнул дверью и озорно стукнул несколько раз в дверь пяткой. Через минуту он уже забрался на завалинку и так скривил лицо, что ребята не выдержали.

— Да отколоти ты его, Терька! — крикнул Вавилка вдогонку выскочившему за дверь Терьке.

Амоска, соскочив с завалинки, кинулся вдоль дороги.

Митя встал из-за стола, поблагодарил Феклисту, деда Наума и вытер губы.

Ребята с ужасом убедились, что Амоска был прав.

— Я тебе говорил, — шепнул Терьке Зотик, — что комиссарчик…

Митя даже за столом беспокоился, как бы не подопрела свернутая трубкой медвежья шкура.

— Медвежину-то распялить надо, дед Силантий, не испортилась бы: ишь как печет!.. — сказал он таким тоном, будто ему ежедневно приходилось распяливать для просушки медвежьи шкуры.

Ребята многозначительно переглянулись. Но дед Силантий долго еще доедал поданную кашу. Потом он осторожно смел крошки с бороды на ладонь, положил их в рот, прожевал и встал на молитву:

— Спасет Христос, Наум Сысоич, Феклиста Зеноновна, за хлеб за соль.

Дед Наум и Феклиста в ответ поклонились.

— Ну, герой, пойдем теперь устроим шкуру: шкурина на всю четвертную, а то и поболе вытянет.

Дед Наум тоже вышел. Ребята следом повалили из избы.

С юга обдавало влажным, густым и теплым ветром. На дворе обнажились дорожки. Маленькие ребята бегали уже босые. Ноги их на не согревшейся еще земле мерзли, и они по-гусиному поджимали то одну, то другую, отогревая подошвы.

Медвежью шкуру растянули у амбара. Дед Наум четвертями смерил шкуру от носа до хвоста. Ребята внимательно следили за каждым его движением.

— Двадцать четвертей зверишка-то вытянул, бог бы его любил. Не всегда такой-то попадется…

Митя удивился и даже обиделся, что при исключительной величине шкуры дед Наум все-таки назвал медведя «зверишкой».

— Тащи-ка, Зотик, скбель, собьем с нее сорочье мясо.

Зотик мигом принес тупую старую литовку. Дед Наум положил шкуру на бревно и движениями скьбеля вверх и вниз стал сгонять с мездры тонкую пленку мяса. Дед Силантий заштопал ниткой пульную рану и острым ножом очистил мясо с головы до губ.

— В пятках-то посолить бы надо, Наум Сысоич, не плюнула бы муха…

Зотик принес горшочек с крупной голубоватой солью и подал деду. Тот расправил кожу на жесткой подошве передней правой лапы и вдруг остановился с занесенной над ней щепотью с солью:

— Господи Исусе Христе!..

Наум Сысоич вспомнил смерть отца Зотика, своего сына Трефила, от медведя, которому он отстрелил коготь с правой лапы. «Не тот ли это самый?»

Из глаз деда выкатились две мутные слезинки. Старик торопливо смахнул их и густо посолил подошву.

— Меченый зверишка-то… Когтя нет на правой лапе, — сказал он.

Шкуру натянули на связанную из кольев раму.

Зотик, Терька, Вавилка и Митя — каждый держался за одну из лап зверя, стараясь растянуть медвежину в длину и ширину насколько возможно, а старики привязывали ее за прорезь у носа, лап и основания хвоста.

Распяленную шкуру поставили в тень под навесом, головой вверх.

— Теперь пусть она позавялится, пообтянется, а через денек-другой мы ее перетянем. Вот что, молодец удалый! — дружески хлопнул дед Наум Митю по плечу.