Три повести о любви
Шрифт:
«Что я тебе могу сказать? — с напускным недоумением произнес Ипатов. — Как говорил один дореволюционный немец, телега едет, когда-то будет!»
«И далеко она заехала?» — полюбопытствовала мама.
«Не дальше лошади», — в тон ей ответил Ипатов.
«Вот как? Забавный у нас с тобой разговор… Впрочем, ни я, ни отец на твои тайны не посягаем, но все-таки не забывай, что мы с ним тоже в некотором роде заинтересованная сторона».
«Когда у меня будет что-нибудь новенькое, непременно сообщу», — пообещал Ипатов.
«Хорошо, договорились», — вздохнула мама.
Что же встревожило родителей? Ну конечно же, в воскресенье отец, по обыкновению, навестил бабушку. А та, разумеется, сообщила ему, что к Косте наведывается какая-то девица. Папа, естественно, сказал маме, а мама, моментально сообразив, что это посещение по меньшей мере было вторым, тут же забеспокоилась.
Разговор с мамой был в понедельник вечером. А утром того же дня Ипатов впервые после долгой и непонятной болезни (даже участковая врачиха поначалу не знала, какой поставить диагноз) заявился в Университет. Светлана уже ждала его. Вместо того чтобы пойти на лекцию, они забрались в один из свободных кабинетов восточного факультета. Здесь они могли спокойно обо всем поговорить.
Первым делом Светлана сообщила:
«Мама — за!»
Ипатов взволнованно ждал продолжения.
«А папа, — она стрельнула в него смеющимися глазами, — а папа — против. — И, увидев его потускневшее лицо, поспешила успокоить: — Но это не имеет значения…»
«Так приходить завтра или не приходить?»
«Приходить…»
«А он не турнет меня?»
«Пусть только попробует!»
Значит, возможен и такой вариант: «Позвольте вам выйти вон!» Но тогда, судя по боевому настроению Светланы, быть скандалу в благородном семействе.
«А мама точно — за?» — с недоверием спросил Ипатов, вспомнив холодные, оценивающие глаза Светланиной мамы.
«Ну, не скажу, чтобы она плясала от радости, — сказала Светлана, опустив голову на его руку, лежавшую на столе, — но и не рвала на себе волосы…»
«Ты ей сказала, что мы…»
«Нет. Но сказала, что это будет, и очень скоро. Вот так».
«А она?»
«А она вспомнила свою молодость. Как папа ухаживал за ней. Он был тогда рядовым военмором, хорошо танцевал «яблочко»…»
Ипатов поцеловал Светлану в близкую переносицу.
«Я чувствую, — порывисто начал он, — мы поладим с твоей мамой. Она молодчина. Думаешь, я забыл, как она трогательно опекала меня, когда Толя саданул мне в солнечное сплетение?»
«Мама сложный человек», — осторожно уточнила Светлана.
«То есть?» — насторожился Ипатов.
«У нее тоже бывают завихрения…»
«Какие?»
«Ну, это ты сам скоро узнаешь».
Ипатов помрачнел. Его нисколько не радовала перспектива познакомиться с завихрениями будущей тещи. С него хватало и одного тестя.
«Страшно стало?» — спросила Светлана, заметив пробежавшую по его лицу тень.
«Спрашиваешь…» — признался он.
«У нее не завихрения, а завихрюшечки, — попробовала успокоить она его. — Такие маленькие, маленькие…»
Ипатов фыркнул.
«Вот такие, — сблизила она указательные пальцы. — Хрюшечки, завихрюшечки…»
«Такие и у меня есть», — вздохнул Ипатов.
«А знаешь, — чуть смущенно сказала Светлана, — я маме сказала, что ты хочешь стать журналистом-международником».
«Ну и зря!»
«Почему зря?»
«А вдруг не стану?»
«Вот как? Уже сомнение?»
«Мало ли что, возьмут да и не переведут на отделение журналистики!»
«Почему?» — удивилась Светлана.
«Ну… ну, биография может не понравиться».
«А что там может в ней не понравиться? Родился, учился… воевал», — подчеркнула она интонацией слово «воевал».
«Кто знает», — неопределенно ответил он. Но сам-то Ипатов прекрасно знал, чего боялся. Правда, был порыв поделиться со Светланой, но в последний момент придержал язык: зачем пугать раньше времени? А опасался он, чтобы каким-нибудь образом не открылось, что его дедушка, несмотря на героическое прошлое — комиссарство в гражданскую, высокие посты в последующие двадцать лет, остаток жизни провел на Колыме, среди белых медведей. Были в анкете и другие огрехи: и по линии отца, и по линии матери. И по собственной линии. Вписал же он туда страны, в которых никогда не был и вряд ли когда-нибудь будет. Словом, есть к чему придраться, были бы только усердие и желание у проверяющих…
«Ты никому не скажешь?» — вдруг спросила Светлана.
«Нет», — настороженно пообещал он.
«У меня тоже не все в порядке с анкетой».
«У тебя?» — Ипатов даже раскрыл рот от удивления.
«Дядю Павла, папиного двоюродного брата, в тридцать первом раскулачили и сослали в Сибирь».
«Ты что, указываешь это в анкете?»
«Нет, конечно. Там спрашивается только о близких родственниках. А дяди, тети не считаются».
И тут Ипатов подумал, что нет, наверно, ни одного человека, у которого не было в биографии какого-либо изъяна. Хоть что-нибудь да есть. Примеров можно привести сколько угодно. Даже в их семье, где три человека сражались за Советскую власть. Ну, с дедушкой все ясно: без драки попал в большие забияки. Зато один из бабушкиных племянников воевал в белой армии, а другой до революции был близким другом Волина-Эйхенбаума, впоследствии правой руки батьки Махно. И так почти в каждой семье.
«Ну, у меня похлеще… — начал Ипатов, решив на откровенность ответить откровенностью. — Дедушка…» — и он понизил голос.
Но рассказать о жалкой судьбе дедушки (а заодно и двух других родственников, оказавшихся на свалке истории) Ипатов так и не успел. Брякнула дверь, и на пороге показался староста курса Тимофей Задонский, бывший фронтовой смершевец, парень с острым, худым лицом, на котором по привычке дежурили не знающие покоя, все замечающие глаза.
«Ипатов и Попова, почему не на лекции?» — строгим голосом спросил он.
«Не дай бог, если он что-то услышал, — подумал Ипатов. — Но я не успел рассказать о дедушке, а разговор со Светланой о ее раскулаченном дяде он мог слышать только стоя за дверью, подслушивая, что, впрочем, сомнительно. Хотя, чтобы понять, о чем идет речь, ему достаточно услышать одно-два неосторожно оброненных слова…»
То ли от начальственного тона, которым было сделано замечание, то ли оттого, что их застали вдвоем за душевным разговором, Светлана смутилась и покраснела.
«Тебе объяснение в письменной или устной форме представить?» — насмешливо спросил Ипатов.
Но Задонский не позволил себе снизойти до мелкой пикировки.
«Повторять не буду, — жестко сказал он. — После лекции устроим проверку. Список отсутствующих представим в деканат. А там пеняйте на себя!»
И ушел, хлопнув дверью.
«Ну что, пошли на лекцию?» — спросил Ипатов.
«Пошли. А то привяжутся еще», — рассудительно ответила Светлана…
Было пятнадцать минут седьмого, когда Ипатов сошел с трамвая (номер четырнадцатый, прицепной вагон) и неторопливо зашагал к Подьяческой. Он располагал еще уймой времени. Со Светланой он договорился, что придет в семь-полвосьмого, когда наверняка будет дома их главная защита и опора — ее мама. Так что в его распоряжении оставалось как минимум минут сорок — сорок пять. Конечно, можно было выехать на полчаса позже, но тогда он рисковал встретиться со своими родителями, которые бы мигом заметили, что он явно не в себе. Да и вообще он не любил выходить впритирку, а потом лететь как угорелый. Предпочитал всегда и везде на всякий случай иметь запас времени. Но сейчас времени было больше, чем надо…