Чтение онлайн

– Он у нас порядок держит лучше всякой собаки, – говорила бабушка.

Чтобы войти в комнатку, мне нужно было пройти мимо петуха, а он распушал перья у головы, словно лев гриву, бросался мне на макушку и начинал колотить крыльями. Я громко кричала, обзывая петуха разными словами, которые узнала на улице от мальчишек и взрослых. И все сразу слышали, что я пришла домой или ухожу из дома. После петуха меня ругала бабушка за грубые слова. Тогда я стала придумывать свои ругательства. Особенно обидными мне казались «ощипанный зад» и «крысиная закуска».

Сначала я думала, что петуху станет стыдно и он прекратит меня бить. Но когда нас с Миной местный мальчишка Чумичов обозвал фашистками, то Мина бросилась драться, как наш петух. Обзывательства про «ощипанный зад» и «крысиную закуску» мне тогда тоже пригодились.

Мамины деревянные шлепанцы – шлеры, в которых она приехала, – сгнили, и она выменяла зеленого льва у Чумичовых на валенки. Мы остались без волшебного льва.

– Они не знают, что он волшебный. Не проболтайся! Я после войны выкуплю его обратно, – предупредила меня Мина.

Лиле тоже нужна была обувь, и она после работы бегала к эвакуированным из Эстонии, носила им воду. Через месяц они обещали дать ей за это ботинки.

А мы с Миной зимой почти не выходили на улицу. Шуб или тулупов у нас не было, только заплатанные пальтишки, из которых мы выросли. И у мамы зимней одежды не было. На родине, в Ростовской области, было много снега, но зимы были теплые, и мама ходила на улицу просто в толстой шали. Свою шаль в Сибири она сменяла на фуфайку. Теперь у нас не осталось ничего довоенного, кроме больших ножниц и одеяла.

Работа зимой у нас была такая. Лиля рубила топором мерзлое сено, которое привозили для свиней. Потом его варили в котле. А к сену добавляли разные отходы. Но сначала бабушка вываливала их на стол, и мы искали среди полыни и овсюга зерна пшеницы. Утром бабушка пожарит пшеницу или сварит кашу из неё уже не для свиней, а для нас. Из полыни бабушка тоже могла сделать пышки. Но они были такие горькие, что есть их было невозможно. Мама выносила пышки на мороз, втыкала в сугроб, чтобы мороз вытянул горечь. Но это плохо помогало. И мы ели их горькие, потому что голод был еще горше.

Сидеть всю зиму в каптерке было грустно. Только когда мама возвращалась из свинарника, мы могли надеть ее валенки и сбегать на пять минут на снег. Из-за этих валенок меня первый раз в жизни наказал Бог. А ведь бабушка и раньше предупреждала меня, что Бог все, все видит. И если кто-то ведет себя плохо: убивает, ворует, не слушается старших, – он их наказывает. Я не очень верила. Ведь мы с Миной иногда делали то, что нельзя. Например, ходили купаться на колдобины. Это ямы в ручье. Мне там было по грудь, и я там научилась плавать. Или воровали казеин. Но Бог, наверное, смотрел в другую сторону или был занят фашистами. Фашисты побеждали, они уже почти пришли к Москве и Ленинграду. В Берёзовку очень часто приходили похоронки. Пришла похоронка и Дедовым. Получается, что Бог был на стороне фашистов. Бабушка Надя слегла – наверное, решила поскорей умереть, чтобы встретиться с сыном. А дедушка Ваня перестал играть на своей гармошке.

И вот как-то я сидела на печке и, словно наш злой петух, готовилась, перебирала ногами, ждала маму. Только она зашла и сняла валенки, как я прямо с печки нырнула в валенки. Не успели мама с бабушкой оглянуться, как я уже на речке, на льду. Ох, как я покатилась на валенках по гладкому льду! Конечно, делать этого было нельзя – протрешь подошву. Но я недолго каталась – очень сильно упала. Так, что у меня в глазах потемнело, и я немного полежала на льду, прежде чем смогла подняться. В глазах после темноты появились звезды. Может быть, это было Царствие Небесное? Почему тогда так темно? «Это меня Боженька наказал за то, что я у мамы валенки забрала», – поняла я и медленномедленно поползла домой. Дома я даже не смогла сама забраться на печку. Я лежала две недели. Но в этот раз я не плакала. Я думала, что если в Царствии Небесном лучше, чем на земле, то почему никто не хочет умирать, кроме бабушки Нади? Никто не хочет идти к Иисусу. Бабушка мне на это сказала:

– Бог сам знает, когда нам лучше умереть… Всё в его власти.

Но это ничего не объяснило.

В начале зимы мужчин, которые приехали со своими семьями, забрали в трудовую армию. Они должны были работать на шахтах или заводах на Урале или на севере заготавливать лес, помогать фронту. В конце зимы стали забирать женщин. Бабушка молилась все время, и маму не забрали, потому что у нее нас было трое. А тетю Юзефину забрали. Она пришла на пункт сбора в шлерах. Начальник спросил:

– Что, у тебя больше нечего обуть?

– Нету, – ответила тетя Феня.

А другая тетка, тетя Лиза, сердито сказала:

– Врет она. Валенки у нее есть! Просто она их не надела.

Тетка Лиза никогда не врала. Она была такая честная, что с ней старались пореже встречаться.

И тетю Юзефину не забрали в трудармию. Ее забрали в тюрьму. Валенки у нее были, но она отдала их маме. И Теодора отдала тоже нам. Только он недолго с нами жил. Когда почти всех женщин-немок забрали, стали забирать подростков. Теодор был большой, 14 лет, мама отдала ему тети-Фенины валенки, только разр'eзать их пришлось, они были ему малы.

Теодора увезли на Урал, на шахты. Там добывали бурый уголь. Вот бы нам такого угля! Мы топили печку полынью, которую приносила Лиля, и свиным навозом, который очень плохо горел. А бурый уголь загорался сам, и его было не потушить водой.

Теодор занимался тем, что разгребал горящий уголь. И его завалило. Теодора вытащили, потушили. Но сгорели пальто, валенки и нога. Работать Теодор не мог. Тогда начальник записал его в мертвые, документы куда-то отправил и велел уходить. Теодор потихоньку добрался до вокзала, подкараулил поезд и забрался в товарный вагон. Да только сел он не в сторону Сибири, а, наоборот, в сторону фронта. Он это понял, когда увидел, что это запад и что в эту же сторону идут военные поезда. Теодор соскочил с поезда, убежал от вокзала подальше – там ходили патрульные. И остался неизвестно где, без документов и еды. Хорошо, что он нашел какую-то свалку. Теодор наковырял картофельных очистков, положил в консервную банку, ушел подальше от домов и развел костерок, сварил себе обед. Но ночевать все равно было негде. Теодор вернулся на вокзал. И опять ему повезло, никто не заметил, как забрался он в товарняк, только уже в правильную сторону. Теодору было не очень страшно. Он помнил, что он почти мертвый и второй раз умереть не может.

Весной Теодор добрался до нас. Только мы его сначала не узнали. Он был такой худой и грязный, что совсем не походил на нашего кузена. Еще он не дразнил нас и не обзывал, как раньше. Теодор стал очень страшный, но добрый. Он рассказывал про свои приключения. А потом просто рассказывал что-нибудь смешное, чем они занимались с мальчишками в Ровнополье еще до войны.

Мы стали есть еще меньше, чтобы немножко подкормить Теодора. А одевать его было совсем не во что. Тогда мама взяла мешок из крапивы, прорезала в нем дырки, и кузен послушно натянул на себя этот наряд. Только далеко от дома он в нем не отходил. А играть с нами совсем отказывался. У него же под мешком ничего не было, вдруг перекувырнется или прыгнет, и все это увидят. Но к нему, даже к такому, в мешке, все равно прибегали знакомые девчонки, тайком от родителей приносили что-нибудь из еды. И Теодор стал поправляться. И как только у него появились силы ходить, его опять забрали в трудармию. И уже надолго.

Весной мы с Миной начали работать свинопасами. Мина была главная, а я ей помогала.

Свиньи начинали урчать на рассвете. Еще солнце не успевало взойти, как мама нас будила. Мы накидывали тяжелые пальтишки, которые были из одних заплаток, и выходили на улицу босыми. Обуви у нас так и не появилось. Вся трава была покрыта крупными каплями росы. Она не казалась нам красивой. Она была очень-очень холодной. Царапины и цыпки на ногах лопались, из них текла кровь, ноги коченели и болели.