Чтение онлайн

Песика нарекли Билькой в честь тогдашнего американского президента, что, по замыслу, должно было гарантировать ему беспроблемную жизнь, как минимум, на восемь лет. Так оно, между прочим, и вышло.

Билька тоже поначалу, как и его предшественница, был со всеми ласков и добродушен, а когда впервые проявил дурные наклонности, это уже не могло на его судьбу всерьез повлиять — он стал полноправным членом однополой прежде семьи, единственным, если можно так выразиться, «мальчиком» в ней и бабушкиным тираном.

Дурные наклонности, наверное, отчасти объяснялись генетическими особенностями породы. Но больше, вне сомнения, повлияли изъяны воспитания да вынужденное воздержание. Как бы там ни было, войдя в зрелость, Билька все чаще стал выказывать далеко не ангельский нрав, а порой и замашки отъявленного негодяя. Причем переход из состояния щенячьей игривости совершался иной раз не только мгновенно, но и совершенно немотивированно, так что домочадцы рисковали быть укушенными в самый, казалось бы, неожиданный момент.

Разумеется, такая эволюция розового щенка никого не радовала, хозяйки пытались поправить ситуацию разными способами, пробовали, что называется, кнут и пряник в различных пропорциях: телесные наказания и урезания рациона чередовались с попытками подыскать мальчику соблазнительную и доступную подружку, но он либо комплексовал, либо уже действительно не способным был утешить особь противоположного пола, знакомство оборачивалось безобразной дракой и постыдным бегством представителя сильного пола, а лишение лакомств еще больше озлобляли четвероногого деспота, внушить же ему страх перед существами высшего порядка и таким способом добиться покорности оказалось делом абсолютно невозможным.

Однажды, когда Билька в очередной раз крепко цапнул Алевтину Никаноровну, было принято решение избавиться от него раз и навсегда, при этом Софочка высказалась за «нулевой вариант» — умерщвление неблагодарной твари в специальном учреждении посредством электрического тока, Эльвира предложила более гуманный путь — оставление животного где-нибудь подальше от дома, чтобы у Бильки была хоть видимость выбора: либо понравиться какому-нибудь доброму человеку, либо угодить на шашлык вольным охотникам городского дна.

Но Алевтина Никаноровна сделала по-своему. В одно из воскресений, накормив Бильку повкуснее и надев парадный с блестящими заклепками ошейник, бабушка отправилась на «птичий рынок», встала среди собачьих заводчиков, цену назначив символическую, чтобы сразу всем было ясно, в чем тут дело.

И сразу стали докучать покупатели совершенно определенного сорта — упоминавшиеся уже вольные стрелки, истинные помыслы которых явственно читались на колоритных рожах.

Разумеется, отдать Бильку им было бы делом вернейшим. Но во-первых, бабушка имела самые гуманные намерения, а во-вторых, этот сообразительный розовый подлец словно бы в один момент переродился — он преданно заглядывал хозяйке в глаза, жался к ногам и так жалобно скулил, что не каждый бы выдержал.

Но Алевтина Никаноровна нашла в себе силы не купиться на банальный, откровенный подхалимаж. Она возвысила цену — не так, чтоб значительно, однако достаточно для того, чтобы любители собачатины отстали; отказала нескольким интересовавшимся, которые не отвечали заранее намеченному ею внешнему стандарту, и наконец уже на пределе морально-физических сил сдала пса некоему интеллигентному с виду господину. Но помимо поводка, вручила господину бумажку с телефонным номером…

Интеллигент целую неделю мужественно, но безуспешно внушал животному любовь к себе, а также к своим домочадцам, коим и купил Бильку в подарок на день, кажется, энергетика.

Две недели отбыл Билька на холодной лоджии, никого к себе не подпуская и не притрагиваясь к еде, а когда к нему пытались приблизиться с самыми добрыми намерениями, он устрашающе рычал, и глаза его горели лихорадочным блеском.

Когда раздался судьбоносный звонок, бабушка, удивительным образом угадав, что звонят насчет Бильки, кинулась к аппарату, продемонстрировав поразительную для ее возраста и комплекции удаль. И даже не поломавшись для порядка, рванула на другой конец города вызволять из узилища несчастного заключенного. На том конце провода изъявляли готовность привезти песика к подъезду на автомобиле, но только утром, на что бабушка высказалась в том смысле, что для нее в удовольствие лишний раз прошвырнуться на трамвае по слякотному и плохо освещенному городу, подышать свежим городским воздухом, потому что за прошедшие две недели она ни разу не выходила из дома.

Конечно, Алевтина Никаноровна рассчитывала, что переживший столь сильное душевное потрясение нехороший мальчик осознает свою неправоту и проникнется наконец подобающей благодарностью к ней. И разумеется, она ошиблась. Пес оказался ничуть не лучше людей, среди которых тоже редко попадаются экземпляры, способные помнить добро, тем более благодеяние.

Встреча двух любящих сердец была, однако, бурной и трогательной, Билька скакал, выл, из глаз его катились крупные слезы, хозяйка, правда, не выла и не скакала, но слез тоже не могла сдержать.

А уже на следующий день Билька чуть не откусил бабушке палец, когда она пыталась отнять у него варежку, с которой ему приспичило поиграть. Было очень больно, кровь долго не могли унять, бабушка от дикой боли громко проклинала себя, но ни дочь, ни внучка ей не посочувствовали, наоборот, высказывали удовлетворение, мол, поделом тебе, глупая старуха.

Софочка сперва казалась совершенно обычным ребенком, но когда ее папа, бросив семью, вернулся к родителям, словно ветхозаветный блудный сын, с девочкой что-то произошло. Незаметное на первых порах.

Возможно, что в том нежном возрасте девочка приняла исключительно важное решение либо даже несколько взаимосвязанных решений, во исполнение которых у нее стал неуклонно формироваться своеобразный характер, который потом здорово помогал в суровой жизни, хотя подчас и осложнял ее.

Не исключено, что сама Софочка эти осложнения таковыми отнюдь не считала, потому что поступки, из-за которых многие люди рано или поздно раскаиваются, у нее ничего, напоминающего раскаяние, отродясь не вызывали, правда, характер у девочки получался очень скрытным, так что судить о каких бы то ни было движениях ее души — занятие довольно неблагодарное.

Когда муж с Эльвирой развелся, в помощь несчастной покинутой женщине была откомандирована мать Алевтины Никаноровны бабушка Матрена, приходившаяся Софочке, соответственно, прабабкой. Старая Матрена честно исполняла обязанности няньки широкого профиля до самого конца, Софочка уже в шестой класс ходила, а прабабушка все была при ней, наверное, была бы и дальше, кабы не смерть.

И эта повидавшая много страданий женщина, никогда никому ни на кого не жаловавшаяся в полном соответствии с правилами всех российских репрессированных, человек, щедро наделенный от природы бесконечной добротой и невероятной склонностью к самоотречению, словно бы ей одной досталось душевности за всю родню, умирая, произнесла совершенно отчетливо: «Я всех за все прощаю. Только Софью простить не могу. Хоть она и ребенок…»