Чтение онлайн

В Литературном институте папа писал диплом – критическую работу по прозе Битова.

Когда диплом была закончен, случился скандал с неподцензурным литературным альманахом «Метрополь». Писатель Битов вместе с другими авторами альманаха оказался в советском стоп-листе.

Критическая работа отца в печать не попала.

Лет через десять, в девяностые, на каком-то литературном сходняке папа подошел к Андрею Битову.

– Не пора ли нам познакомиться? – в своей обычной бесцеремонной манере спросил он известного писателя.

Папа рассказал Битову, как он тоже погорел из-за «Метрополя». Они подружились, время от времени выпивали. У меня дома хранится с десяток книг, подписанных Битовым отцу.

Но потом папа опубликовал в «Независимой газете» интервью с А. Битовым и Т. Пулатовым под названием «Плейбой, Рамадан, плейбой».

Интервью получилось большое, на разворот, с выразительными фотографическими портретами классиков советской литературы. В нем Битов размышлял о женщинах, литературе и Боге, рассказывал, как он в канун главного мусульманского поста любит попариться веничком в баньке, потом идет в храм помолиться, а после и водочки не грех.

Главный редактор очень хвалил материал. Правда, вскоре выяснилось, что никакого интервью не было. Папа все от первого до последнего слова выдумал. Газете пришлось в следующем номере давать опровержение.

– Андрюша, ты же князь по духу, будь выше! – уговаривал папа смертельно обиженного Битова.

– Я представляю, с каким удовольствием будут цитировать эти твои безумные слова, – сокрушался Битов. – Как тебе вообще это в голову пришло?

– Музыка навеяла, – пожимал плечами папа.

У себя дома в Болшеве отец долгое время держал на подоконнике милицейскую фуражку. Он рассказывал, что фуражка пригодится, когда он пойдет на дело. У него был план: ограбить Сергея Михалкова и отнять у знаменитого писателя и автора гимна Советского Союза два миллиона долларов, заработанных на «Дяде Степе».

А после того как папа опубликовал в «Независимой газете» интервью с Андреем Битовым и Тимуром Пулатовым, эти два классика отечественной литературы, по утверждению папы, скинулись, чтобы подослать к нему наемных убийц. Однако, увидев в окно милицейскую фуражку, киллеры струхнули и исполнять заказ отказались.

Немного завидую размаху, с которым жил мой отец.

Как-то мы с папой сидели в Дубовом зале ЦДЛ. Народу было много, и, дожидаясь, пока нас обслужат, мы выпивали свое. У папы в его старом преподавательском портфеле всегда была бутылка. В хорошие времена – коньяк и «Сникерс», в худые – водка и куски крепко посоленного, поперченного хлеба. В тот раз мы пили молдавский «Стругараж». Мы уже приканчивали вторую бутылку, когда в зале появилась шумная компания изрядно поддатых мужчин. Впереди и в центре шел представительный долговязый тип в дорогом кожаном плаще до пола и в шляпе. Он направился к нашему столу.

– Здорово, Валера! – долговязый радостно хлопнул папу по плечу.

– Всякая падла будет меня по плечу хлопать, – мрачно сказал папа в ответ.

Долговязый как-то опешил. Его свита тоже замерла.

– Представьтесь, пожалуйста, – зачем-то сказал я долговязому, встав из-за стола. Я только вернулся из армии, был юн и горяч.

– Я те щас представлюсь, гаденыш, – высунулась из-за кожаного плаща недобрая очкастая физиономия и стала нагло двоиться у меня в глазах.

– Сядь на место, – строго сказал мне папа. Я послушался.

Свита долговязого угрожающе нависла над нашим столиком.

«Придется драться», – думал я. Прислушивался к телу и понимал, что ноги у меня стали ватные… Проклятый «Стругараж».

– Не обращай внимания, – холодно сказал папа, – давай лучше выпьем.

Пока мы выпивали, появился ОМОН, скрутил долговязого и компанию и потащил к выходу.

– Отец, а кто это был? – спросил я, когда мы остались вдвоем.

– Хозяин одного крупного издательства, хотел мой роман напечатать.

– Что же ты так с ним? – расстроился я.

– Не обращай внимания, – сказал папа, – давай лучше выпьем.

Когда мой семнадцатилетний старший брат решил жениться на женщине из детдома с ребенком, мама плакала и вызвала папу телеграммой спасать сына.

Папа приехал, выпил водки, закусил квашеной капустой, послушал, как невеста, аккомпанируя себе под три аккорда, поет: «Гоп-стоп, я подошла из-за угла, гоп-стоп, ты много на себя взяла».

Потом он посмотрел, как невеста ловко делает кольца, выпуская папиросный дым из ярко накрашенного рта, и одобрил выбор сына.

– Хорошая женщина, я бы с ней сошелся, – вдумчиво заключил папа.

Рядом с домом, где жил отец, была чужая дача. Там за забором рос яблоневый сад. Хозяева дачи не приезжали все лето. Наступил уже конец сентября, и мы с папой все заглядывали за забор. Листья в саду облетели, и было хорошо видно, как прогнулись голые ветки под тяжестью мытых осенними дождями яблок. Их было много, и ночью они как-то совсем бесстыдно белели на фоне темного неба своими округлыми, чистыми, мокрыми боками.

Это зрелище оказалось нестерпимым для нас с папой.

Мы выбрали ночь, когда тучи по-разбойничьи закрыли собой звезды и луну. Было темно, тепло и сыро. И тихо – так, что слышно было, как много ниже, в поселке, за дачами и общественной баней в Клязьме, квакают лягушки.

Папа стоял на шухере и должен был передать мне большую дорожную сумку, как только я перелезу через забор и окажусь в саду.

Но все пошло не по плану.

Старый забор рухнул подо мной со страшным треском. Я упал вниз головой.

Тотчас звонко залаяли собаки во всей округе. Я замер.

«Засыпался, – думал я, лежа в чужом саду на земле и чувствуя щекой прохладные гнилые листья, – сейчас прибегут соседи, будет скандал».

Папа не подавал признаков жизни, будто растворился в темноте.

– Отец? – позвал я шепотом, когда собаки немного утихли и я понял, что опасность миновала.

– А я думал, ты убился… сынок, – каким-то не своим, сдавленным голосом отозвался папа. Он был рядом, шагах в трех, просто в темноте я его не разглядел.