Три войны Бенито Хуареса
Шрифт:
— Ешь, — сказал старший Хуаресу.
Хуарес достал свои лепешки, положил на одну из них ложку жирного коричневого риса и стал есть, а другую лепешку протянул соседу. Тот взял.
Когда поужинали, старший бросил Хуаресу толстое одеяло. Хуарес завернулся в него чуть поодаль от костра и закрыл глаза. Он очень устал.
Он должен был дойти до города, верного законному правительству, собрать министров и депутатов-либералов, установить связь с губернаторами Лиги защиты конституции, он должен был занять свой президентский пост и начать настоящую революцию.
Она должна была начаться здесь, у этого костра, где жарили рис в свином сале и варили кофе в закопченном кофейнике. Все зависело от того, поймут ли эти люди, чего он хочет. Эти люди, давшие ему пищу и одеяло, не спросившие, откуда он и куда идет, давно уже переставшие понимать происходящее, с неодобрительным удивлением наблюдавшие кровавые споры крикливых сеньоров, так много обещающих и так мало дающих. Живо ли в этих молчаливых людях то чувство свободы, которое вело их в армии Идальго и Морелоса, или за пятьдесят последних лет мы вынудили их извериться во всем и внушили им одну только жажду — жажду покоя? «Страна жаждет настоящей революции», — сказал он Комонфорту тогда, бесконечно давно, три дня назад, в той, далекой и чуждой жизни. А жаждет ли? Сумеет ли отличить настоящую революцию от очередной склоки правителей?
Запертый в маленькой душной комнате дворца, он вспоминал скорбное лицо старого Альвареса и слова его манифеста — да что слова — вопль человека, изнемогающего от сострадания к униженным. «Большинство владельцев асьенд и их приближенные спекулируют и обогащаются за счет потрясающей нищеты несчастных тружеников, затягивают их в сети рабства. Ненасытная жадность владельцев асьенд все увеличивается. Шаг за шагом они захватывают участки отдельных людей и общинные земли… С величайшим бесстыдством объявляют эти земли своими, не предъявляя никаких документов. Деревни взывают о защите и правосудии. Но судьи глухи к их мольбам…»
Старый инсургент выпустил манифест, вернувшись в свой штат и сызнова ужаснувшись ликующей несправедливости… Все верно. Пока народ лишен права на справедливость — мира в стране не будет. Но сколько крови еще прольется…
Хуарес почувствовал, как замерло и содрогнулось сердце — Маргарита, мои дети, Маргарита…
ГЕНЕРАЛЫ
Артиллерия решила дело.
Выбитые орудийным огнем из своих укреплений немногочисленные сторонники Комонфорта оставили столицу.
Свергнутый президент отбыл в Веракрус по той самой дороге, по которой всегда отправлялись в изгнание отринутые страной вожди.
Полковник Сарагоса и Матиас Ромеро выехали из Мехико в одной карете.
На следующий день президент Феликс Сулоага, бывший кассир игорного дома, бывший генерал революционной армии, созвал первое правительственное совещание в бывшем кабинете Комонфорта.
— Прежде всего я хочу принести от имени республики благодарность двум молодым героям — сеньору генералу дону Луису Осольо и сеньору генералу дону Мигелю Мирамону! Да, да, дон Мигель, я поздравляю вас со званием бригадного генерала!
Мирамон склонил голову. Кругом аплодировали.
До сих пор они встречались только как противники на поле битвы.
Мирамону странно было смотреть на человека, который дважды — в пыли, в крови, в огне — пытался уничтожить его, Мирамона, а теперь торжественно подносил ему генеральский чин. Он не испытывал радости — не от Сулоаги мечтал он получить мундир с широкими генеральскими отворотами… Он стоял, расправив плечи, сжав губы, но в круглых глазах была растерянность.
На лице Сулоаги, обтянутом жесткой кожей, собирающейся складками под острым подбородком, проступала неуверенная улыбка. Выражение его лица, движения длинных, худых рук были неопределенны. Он ни в чем не был уверен. Он никак не мог осознать, что он, Феликс Сулоага, стал президентом Мексики. Судьба это или нелепый случай? Он ни в чем не был уверен и вполне мог ожидать, что этот красавчик с родинкой на щеке, показавший себя неукротимым герильеро, швырнет ему в лицо генеральский патент… Нет, принял… Все хорошо…
— Первыми своими декретами, сеньоры, я немедленно отменю действие так называемых «закона Хуареса» и «закона Лердо». Эти преступные покушения на права святой церкви и доблестной армии не имеют права на существование. Немедленно будут возвращены должности тем, кто был отстранен из-за отказа присягнуть отмененной ныне конституции… Враги свободы и порядка не сложили оружие. Вопреки законам, шесть штатов составили коалицию против правительства республики. Они собирают силы и вооружаются. Мы должны быть готовы сокрушить врага. Командующим армией, призванной восстановить мир и свободу, я назначаю сеньора генерала дона Луиса Осольо. Заместителем командующего — сеньора генерала дона Мигеля Мирамона.
Сулоага говорил короткими фразами, резко обрывая их и стараясь нажимать на последнее слово. Это создавало видимость уверенности и твердости.
— Чем вы собираетесь платить армии и чиновникам, ваше превосходительство? — спросил широкоплечий священник с плоской косой прядью на лбу, сопровождающий архиепископа столицы, — Таможня Веракруса в руках либералов. На иностранные кредиты мы не можем рассчитывать, пока положение в стране не прояснится. А это произойдет не скоро, не будем обманывать себя…
Сулоага молча выругался. «Если бы вы потрясли мошной и ссудили правительство, не приходилось бы ломать себе голову. Но он потому и спрашивает, что ждет заверений…»
— Финансовое положение трудное, отец мой, — сказал Сулоага, и складки у него на шее затвердели, как у ящера. — Правительству придется увеличить налоги и прибегнуть к внутренним займам…
— Сеньор генерал, — настойчиво сказал отец Миранда, — ваше мужество, позволившее вам столь быстро и благотворно изменить положение в стране, давшее вам силы порвать с прошлым и отменить преступные, как вы верно сказали, декреты предыдущего правительства, заслуживает восхищения и, несомненно, внушено вам свыше. Но, — он быстро посмотрел на застывшего Мирамона, — но мало отменять. Надо совершенствовать существовавшее ранее и предлагать стране новое, продолжающее традиции нашей родины. Но при этом — новое… Вождь нации, каковым вы в настоящий момент являетесь по желанию бога и народа, должен творить…
Сулоага обвел глазами лица сидевших вокруг. Все ждали. «Пречистая дева! Казарма — это рай по сравнению с этим дворцом… Но ничего… Я покажу вам…»
— Я уверен, отец мой, что святая наша церковь объяснит всем мексиканцам их долг…
Отец Миранда вытянул сильную шею и подался к Сулоаге.
— Если судьба Мексики вернулась в благочестивые и благородные руки, если мы получили надежду из хаоса и разрухи, из бездны богохульства и духовного мрака вернуться к порядку, благосостоянию, благочестию и свету, то только потому, сеньор президент, что церковь трудилась денно и нощно, не боясь мученичества! Церковь не дала душам мексиканцев погибнуть окончательно и влила в них противоядие той отраве, которую сеяли и сеют… Церковь выполняет долг свой перед господом и людьми. Не пора ли и гражданской власти выполнить свой, не прося помощи в том, во что церковь не должна вмешиваться сегодня… Кесарю — кесарево, а богу богово…
Когда они уже ехали к казармам, небрежно сутулясь в седлах и ловя искоса взгляды женщин, Осольо, усмехаясь, сказал Мирамону:
— Не хотел бы я быть на месте его превосходительства, да и вообще на этом месте… Наше дело проще и веселее.
— Да-а, передовые траншеи, даже когда по ним лупит артиллерия, сущий рай по сравнению с этим дворцом… Какое счастье, что мы не политики, не финансисты, не дипломаты… Меня под угрозой расстрела не заставишь заниматься всем этим… Ах, Луис, наконец-то началась настоящая жизнь…