Три выбора
Шрифт:
И если бы не какое-то библейски чудесное возвращение Оливера в тот июльский вечер… Читали бы мы не статьи Эверетта, а некрологи и воспоминания о нем!
То потрясение, однако, подействовало на него самым благотворным (с точки зрения благодарного человечества) образом. Оправившись от болезни, Эверетт почти полностью отдается научной работе, развивая и пропагандируя свою теорию. (А DBS после этого, кстати, долго не протянула. У моковских заказчиков пропала львиная доля интереса к ней в отсутствие Эверетта).
Административно-организаторский талант Эверетта, конечно, никуда не делся и в этот период. Его талант бизнесмена требовал выхода. Ведь начинал он не просто с «нуля» – с долгов перед Пентагоном он начинал. И всю жизнь привык не просто работать («трудоголизм» был у него в крови), а – как всякий типичный американ – продавать результаты своей работы.
Торговля – это «святое» для каждого американа. И разница между «приличным человеком» и «социальной грязью» у них проходит именно по этой границе. Приличный человек – это тот, кто торгует «настоящим товаром», кто гарантирует качество проданного неважно чего – от «Биг-Мака» в «Мак-до-Донышке» до способности правильно оценить «компетенкинговую интерпретацию» квантовой механики.
А «социальная грязь» торгует различным «воздухом» – элексирами «от всех скорбей», духовным плагиатом в ярких обложках и прочим подобным, включая «хорошие связи в мире духов и привидений».
Не зазорно торговать и политикам. Но уж если продаешь оппозиционность – она должна быть настоящей, качественной и профессиональной. Если уж напишет грамотно покупатель желаемое название страны в бланке заказа революции, то и получит ее в оговоренные сроки. А если торгуешь лояльностью – не держи при этом в сторону власти «кукиш в кармане».
Эта мысль невольно вызвала у меня ассоциации с нашей фирмой. А вот как, если «по Гамбургскому счету» оценивать, попадем мы в «приличные люди» по американовским меркам, или окажемся в болоте «социальной грязи»?
Подумав, я определился так. Конечно, в самом начале, «во времена крущобной пятиэтажки», Василий Васильевич ездил на метро из своей крохотулечной двухкомнатки на работу если и не «весь в белом», то уж, во всяком случае, в «светло-бежевом» костюме. Но сегодня, после стольких лет работы не на «пляжах теплых морей» (на таких пляжах он теперь отдыхает), а именно в рассейских «социальных болотах», его костюмчик просто не мог не испачкаться.
И в окне своего «Вольцубиси» он, выехав из ворот скромной загородной виллы, видит по дороге на работу в Мокву множество спешащих по фирмам и конторам людей – кто на «Жигуле», кто и на «Шмиве», но нет среди них чистых машин – все они заляпаны пятнами грязи этих самых «рассейских социальных болот». Ведь сказано у классиков: «Когда Бог выходил из Ируканских болот, то ноги его были в грязи…». И все мы, его «соратники» и «сотрудники», спешим на работу в том же потоке…
А Эверетт был настоящим американом и приличным человеком. И, опираясь на свою старую страсть к фотографии и открытый им принцип «моноволновой коррекции цветности», он создает MPCE (Monowave Photo corporation of Everett) или, как это название вошло в рассейский язык после того, как деятельность корпорации приобрела международный характер – ЭФОК.
Он сам не принимал активного участия в руководстве ею и состоял в штате ЭФОК просто как один из фотохудожников. Но подобрал менеджеров так «грамотно», что ЭФОК стала приносить ему не меньшие доходы, чем прежде DBS. А какой бум возник вокруг этого его детища, когда он получил Нобелевскую премию! Возможность купить пейзаж или жанровую сценку (а тем более, стать ее персонажем!), снятые камерой нобелиата, привлекли в корпорацию массу клиентов и… немалые доходы!
Злые языки даже утверждают, что выдвижение Эверетта на нобелевскую премию было организовано женой его друга Дона Рейсслера Элани Рейсслер (до замужества – Элянь Цуань), которая, одновременно, была и Генеральным Президентом ЭФОК – очаровательной китаянкой в жизни и совершенно «железной леди» в бизнесе.
Фотограф-нобелиат в числе сотрудников – это, как сказала бы Татьяна Борисовна, «круто» – великолепный пиар для фирмы!
Кстати, именно под псевдонимом «фотограф» Эверетт проходил в донесениях «наших людей» «оттуда». Я сам видел распечатку одной из «оперативных проработок» в одной из многочисленных газет-однодневок середины 90-х годов.
«Принстон. Кафе Института Перспективных исследований. Сентябрь 1991 года. Прослушка разговора „фотографа“ (Хью Эверетта) и „музыканта“ (Эдварда Виттена).
Эверетт: Здравствуйте! Вы – Виттен?
Виттен: Да, это я. Чем могу быть полезен?
Эверетт: Разрешите присесть? Может быть, у нас найдется о чем переговорить за чашкой кофе…
Виттен: Буду рад если это получится, поскольку обычно за кофе я размышляю о вещах, говорить о которых с кем-либо трудно…
Эверетт: Я тоже. Но попробуем!
Виттен: Я не спрашиваю вас, кто вы такой, но, если разговор получится, кофе – за мой счет и я постараюсь угадать…
Эверетт: Не тратьте на это время. Я работаю фотохудожником, но закончил Принстон, так что здесь я и в Альма Матер и по делам – нужно сделать фото к одной статье, посвященной 70-летию присуждения Нобелевской премии Эйнштейну.
Виттен: Ну, здесь я вам не помощник! Я только родился через 30 лет после этого. Так что кофе мы будем пить за разными столиками!..
Эверетт: Не экономьте на мелочах – пусть за кофе и хороший коньяк заплатит тот из нас, кто первым получит Нобелевскую премию. А сегодня мы оба внесем бармену залог.
Виттен: Так фотография не номинируется в Стокгольме и пари неравное!
Эверетт: В этом мире здесь и сейчас многое не номинируется, но что будет через 10 лет – не скажет никто, как никто не мог десять лет назад сказать, что коммунизм в Рассее рухнет нынешним летом без затрат хоть единого цента из бюджета Пентагона…
Виттен: Присаживайтесь и расскажите, при чем тут ваши надежды на премию или на мой лоллард через 10 лет?
Эверетт: Ну, через десять лет это вы скорее будете пить „Хенесси“ за мой счет, ибо ваша очередь на прием в стокгольмской ратуше вряд ли подойдет так скоро – ваши струны слишком массивны, чтобы успеть к миллениуму проявить себя в эксперименте.
Виттен: А ваши фотографии успеют?
Эверетт: Думаю, да. Если под фотографией понимать способность правильно отражать мир.
Виттен: И какова же эта ваша „правильная картина мира“, которая поколеблет нынешнюю и описание которой, как вы надеетесь, позволит вам прокатиться в Европу через 10 лет за чеком на миллион лоллардов?
Эверетт: Вы уже употребили ключевое слово – „колебание“. Все остальное – только развертка его смысла. Если мир – колебательный процесс, то справедливо его волновое описание, то есть квантовая механика. А она стоит на принципе „демократической симметрии“ – реально всё, что возможно. Демократической эта симметрия является потому, что выбор реальности „здесь и сейчас“ оставлен Сознанию.
Виттен: Кем оставлен?
Эверетт: Вы загоняете меня в угол! И я вынужден кусаться! А кто установил, что элементарным объектом нашей Вселенной является именно одномерная струна? Кто позволил этой струне, будучи свернутой в кольцо, колебаться с разной частотой и интенсивностью, порождая все известные частицы и виды взаимодействий?
Виттен: Во всяком случае – не я. И вообще – это все мало реально, поскольку существует в виде пяти представлений. Вряд ли сам Творец или Натура из одной нити сшили пять разных одежек для нашего мира. Если одна из пяти теорий описывает нашу Вселенную, то кто живет в четырех остальных?
Эверетт: Ну, это-то не самое удивительное. Вот вы подумаете пару-тройку лет и придумаете, как сочетать все пять одежек на одной фигуре мироздания. Может, они окажутся одним комплектом – брюки, рубашка, пиджак, ботинки и галстук. И как раз и нужны ему, мирозданию, для прикрытия разных „частей его тела“. А может – и нет… И каждая вселенная ходит в своей хламиде, а ее обитатели – наши „братья по разуму“ или мы сами в ином обличье. Меня же волнует проблема выбора – достаточно ли богат ассортимент того супермаркета, который я называю альтерверсом, чтобы Мироздание могло выбрать по совету Сознания свой костюм для каждого „здесь и сейчас“.
Виттен: И что же подсказывает вам ваша интуиция?
Эверетт: А я к ней не обращаюсь. Тут и без нее все ясно – достаточно простой логики. Если при любом „материальном взаимодействии“ вступают в контакт ваши струны, то ведь каждая из них может совершать огромное (хотя и не бесконечное!) число различных колебаний.
Виттен: Конечно, если принять к тому же во внимание, что колеблется эта струна в 10 пространственных измерениях… Ясно, что результат взаимодействия струн – аккорд потрясающе богатый обертонами.
Эверетт: И их уж точно хватит на индивидуальный выбор любому числу „избирателей“-Сознаний! Так что принцип демократии в таком мире обеспечен его конституцией лучше, чем нашими авианосцами в Персидском заливе.
Виттен: Вы правы! А уж для самых привередливых любителей чудес есть ведь и взаимодействие этих колебаний, их интерференция. Тут такие чудеса появляются – не поверишь, пока сам не увидишь! Я не исключаю, что из клубка интерференций какой-нибудь динозавр вылезет или придет сигнал от „тау-китян“ со скоростью волн Де Бройля, раз в 100 быстрее света.
Эверетт: Заметьте, Эдвард, я не успел докурить сигарету, как вы не только прониклись моей идеей, но и предсказали весьма любопытные „струнные эффекты“, о которых я не думал… А они могут оказаться весьма существенными для склонения мнения Нобелевского комитета в мою пользу! Так что обещанный мной коньяк, который я обязательно проиграю, вы получите вполне по заслугам!
Виттен: Ну конечно, Хью – кто вы такой я понял сразу, как только вы произнесли слово альтерверс! – конечно, я честно заработаю выпивку за ваш счёт. Но не останусь в долгу – ваши идеи, разыгранные моим „струнным оркестром“, заставят плясать под его музыку всех. И физиков, и лириков и даже чопорных философов! А мы с вами будем стоять на авансцене, кланяться публике, и радостно смотреть на это гармоническое сплетение интеллектов…
Эверетт: Ага! А где-то за кулисами за нами с завистью будет наблюдать какой-то сопливый мальчишка. А когда он подрастет, то изобретет такой инструмент, который превратит и мою музыку, и ваш оркестр в хлам, интересный только историкам науки.
Виттен: Ну, роль сопливого мальчишки – это вечная роль в спектакле Познания и нам ли, в нашем „здесь и сейчас“, гадать о том, кто и как ее сыграет в „там и потом“?».
Правда, я так и не удосужился прочитать этот текст целиком, так, «пробежал по диагонали» – уж очень «жёлтой» была газетенка и было жаль тратить на чтение время…
Интенсивно работая сам, Эверетт при этом находит талантливых учеников и продолжателей своего дела. Немец, Тегмарк, Барбур – какое созвездие имен! И ведь, судя по упоминанию в письме ко мне Гутса из Ленцка, пригляд Эверетта не ограничивался только странами аглицкого языка.
А среди упомянутых один только Джулиан Барбур чего стоит! Я, например, убежден, что количество ветвлений его жизни, которые проходят через банкетный зал Стокгольмской Ратуши, где он «обмывает» только что полученную 200-граммовую золотую медаль со специфическим сине-голубым блеском и чек на 22 зарплаты шведского профессора, во много раз превышает те, где он никогда в жизни не бывал перед банкетом в Ратуше на сцене Концертного зала и не обменялся парой фраз со Шведским королем.
И ведь и об остальных можно сказать почти тоже самое…
Для самого Эверетта эта процедура теперь уже в прошлом – его деятельная активность через 18 лет после счастливой для нас развилки судьбы завершилась тем, что в миллениум он совершил свое паломничество в Шведскую столицу и перебросился «парой фраз» и со Шведским королем, и с новым своим «sobutyl’nikom» Алфинзбургом.
Его собеседнику и сотрапезнику («sotrapeznik» – ещё одно понравившееся Эверетту рассейское слово), кстати, по возвращении домой, досталось за это «по первое число»!
Досталось от собратьев-физиков за такие слова в Нобелевской лекции о теории Эверетта: «Он выражает такие взгляды на философскую интерпретацию квантовой механики, с которыми многие члены „клуба нобелиатов“ (в частности, и я) совершенно несогласны».
От Рассейской официальной церкви за «неправославность», найденную ею в кредо лауреата: «Материалисты же, к которым я принадлежу, опираются на иное интуитивное суждение».
И, наконец, когда Алфинзбург вернулся в Рассею с церемонии вручения Нобелевской премии, в общем восторженном хоре СМИ четко прозвучала «ультрапатриотическая» нота – Алфинзбург-де «продал за эту Иудину пенсию» свое достоинство хрестьянина-рассеянина, распивая в Стокгольме «на троих» с «фашистским выкормышем Креммером и америкосским диверсантом Эвереттом».
При этом в качестве ссылки использовались как официальные биографии нобелиатов (а именно оттуда и был взят образ «фашистского выкормыша» Креммера, который родился в 1928 году в Германии и был, разумеется, буквально вскормлен на «нацистских хлебах» – других тогда у Креммера просто не могло быть!).
А вот что касается Эверетта, то тут следовали туманные ссылки на «хорошо информированные источники из кругов бывшего КГБ». И почему-то в связи с этим всплыло имя Филиппа Горошкова, хотя всем было известно, что он в 5-м Управлении КГБ занимался диссидентами. Но как можно связать диссидентов с Эвереттом? Поэтому чуть позже последовало уточнение, что «диверсантом» Эверетта назвали за его участие в молодости в работе пентагоновской «Группы планирования ядреных ударов по Рассее».