Чтение онлайн

Дальше последовала пауза, в течение которой Арон Израилевич воздал должное жаренным на углях рёбрышкам молодого барашка. Потом зашелестела накрахмаленная салфетка, и под бодрый аккомпанемент столовых приборов доктор продолжил повествование.

— А третьего дня отставной поручик Габрилович — тоже ваш сосед, стреляться надумал.

— Габрилович? — удивился батюшка. — Ну, а этого, какая нелёгкая на грех подвинула?

— Накануне Габриловича лишили членства в клубе, — охотно пояснил Арон Израилевич. — Якобы за нечестную игру. И вот значит, он, придя домой, в сердцах нацарапал предсмертную записку — полнейший, я Вам скажу, бред! Дескать, мне честь важнее жизни, и спьяну сунул пистолет себе под левую мышку.

— И что же он? — встревожился батюшка.

— А ничего! — так же меланхолично ответил захмелевший эскулап. — Стреляться надо в левую грудину, на два пальца ниже соска, а не в мягкие мышечные ткани. Простите! Теперь спит только на правом боку.

— Арон Израилевич! Голубчик Вы мой! Я Вас умоляю! Всеми святыми заклинаю, не говорите никому про Евгения! — запричитал отец и я услышал характерный шелест купюр. — Это ведь позор на всю губернию.

— О чём Вы говорите! — бодро откликнулся доктор, пряча ассигнации в карман поношенного сюртука. — Я же врач! И мой профессиональный долг хранить врачебную тайну.

Это было сказано таким бодрым и таким фальшивым тоном, что я понял: на ближайшем обеде у Осмоловских или у того же Габриловича моя тайна станет достоянием гласности и предметом насмешек местных дам. Мне стало горько и обидно, так обидно, что я, уткнувшись в пуховую подушку, тихонько заплакал. И чем больше я плакал, тем почему-то легче становилось моей измученной душе. Так в слезах я и заснул. Во сне ко мне пришла моя матушка, которой я никогда не знал. Она была такой же красивой, как на портрете, и такой же молчаливой. Встав у изголовья, она молча гладила меня по волосам, вот только ладонь её была почему-то холодной.

10 часа 05 мин. 6 сентября 20** года.

г. Москва, Элитный жилой комплекс

«Алые паруса», ул. Роз, корпус— 3А, кв.69

Всякий раз, просыпаясь в постели с чужой женой, Кантемир неизменно задавал себе один и тот же вопрос: «Почему я не испытываю угрызений совести»? И всякий раз не находил ответа. Это сентябрьское утро не было исключением. Как только он пошевелился и открыл глаза, из-под одеяла выглянула плутоватая мордочка очередной прелестницы.

Юная жена директора московского банка с красноречивым названием «Гольд» Эльвира Сатти по жизни шагала легко и бездумно, часто пускаясь в рискованные любовные авантюры, чем повергала своих Рублёвских подружек в очередной шок. «Шок и трепет» — были девизом юной и легкомысленной особы, поймавшей в амурные сети уставшего от жизни и удовольствий стареющего банкира. Трепет Эльвира испытывала каждый раз, когда наклёвывалась очередная любовная интрижка, шок был закономерным финалом любовной связи, информация о которой, как правило, становилась достоянием гласности. Муж Эльвиры, Рудольф Сатти, был известным финансистом, пользующийся доверием Кремля, что позволило ему выбиться в «золотую сотню» богатейших людей России. К своей молоденькой жене, которая была у него по счёту четвёртой и самой молодой в череде законных спутниц жизни, Рудольф относился как к красивой и дорогой игрушке. Видимо, поэтому старый ловелас видел в ней не хранительницу семейного очага, а объект для удовлетворения своих сексуальных фантазий, и на шалости молодой жены смотрел сквозь пальцы.

Уроки изысканного и утончённого разврата, преподанные Эльвире мужем, не прошли даром. В этом Кантемир убедился прошлой ночью, как только черноглазая бестия с аккуратной маленькой грудью и большим чувственным ртом переступила порог его холостяцкой квартиры. Результатом затеянных ею сексуальных игрищ явился художественный беспорядок в виде разбросанных по всей спальне предметов женского туалета и залитых французским шампанским шёлковых простыней.

— Кофе? — коротко осведомился Кантемир, глядя на слегка помятое после бурной ночи девичье личико.

— Угу, — промурлыкала гостья и сладко потянулась. Сейчас она была похожа на избалованного котёнка, которого гладят по шелковистой шёрстке, а он от удовольствия выгибает спину. — Где твоя рубашка? — промурлыкал Котёнок. — Я хочу выйти к завтраку одетой.

— Для этих целей у меня имеется халат. Можешь взять в шкафу.

— Не хочу халат! — фыркнул Котёнок и выпустил коготки. — Наверняка его до меня одевали какие-нибудь развратницы.

— Может, и одевали. — легко согласился хозяин квартиры. — Но всё равно он чище, чем рубашка.

Эльвира вздохнула, перестала капризничать, и снова превратилась в ласковую кошечку.

— Ладно, пусть будет халат, — согласилась она, и, выскочив из-под одеяла, предстала перед любовником в соблазнительной наготе. — Даже и не думай! — капризно надула она губки, поймав страстный мужской взгляд. — Всё! Праздник окончен, хмурым утром дворники снимают флаги!

— И часто ты по утрам бываешь не в духе? — поинтересовался Кантемир.

— Каждое утро, — призналась девушка. — Особенно если при этом даёт себя знать похмельный синдром.

— Да мы с тобой вчера ничего крепче шампанского и не употребляли.

— С тобой — да! А до тебя я в клубе текилы налакалась, даже не помню, сколько.

— Опять со своим благоверным поссорилась?

— Вроде того. Представляешь, у него даже в клубе нашлись неотложные дела. Ну, я напилась и устроила скандал.

— А он?

— Он дал мне по физиономии, потом засунул в машину и бросил на колени кредитную карточку. Дескать, развлекайся, но мне не мешай.

— И ты поехала ко мне!

— И я приехала к тебе! И не жалею.

— Слушай, Элька! А не надоело тебе по чужим постелям кочевать?

— Закономерный вопрос, только вчера, когда ты с меня трусики снимал, он у тебя почему-то не возникал. — отрезала блудница и с удовольствием припала к чашке с крепко заваренным кофе.

Каледин вздохнул и промолчал: как говориться, крыть было нечем. Вчера, впрочем, как и раньше, в споре физиологии и разума победила физиология. Сатти не в первый раз скрашивала его одиночество, и каждый раз после её отъезда он давал себе зарок больше с ней не связываться, так как взбалмошная и непредсказуемая натура Эльвиры, кроме сексуальных удовольствий обещала ещё и большие неприятности.

— Тебе сегодня на службу не надо? — с затаённой надеждой спросила Сатти, планируя при этом очередную авантюру.

— Ни сегодня и даже не завтра. — прихлёбывая кофе ответил Кантемир.

Как «офицер для выполнения особо деликатных поручений», он жил по особому графику.

— А поехали ко мне! — предложила Эльвира, в которой с утра дух авантюризма брал верх над целесообразностью поступков.

— Зачем? То, чем мы там будем заниматься, можно сделать и здесь, только без риска быть застигнутым ревнивым мужем.