Чтение онлайн

Во время одного такого приступа, не в силах больше противиться тайным желаниям, я накинул на плечи плащ, натянул на самые глаза шляпу, и пошёл бродить по вечернему городу. Я не пошёл на наполненный светом и праздным гомоном Невский проспект, меня тянуло в тёмные, пугающие неизвестностью дворы Лиговки. Не знаю почему, но разбойничий люд, которым так богата ночная Лиговка, меня не трогал. Я видел, как появившись из тьмы двое фартовых молодчиков, не сговариваясь, пропустили меня, но напали на идущего в полусотне шагов за мной подвыпившего господина. Я видел, как блеснул в лунном свете клинок финского ножа и как несчастный вскрикнув, повалился прямо в лужу. Видел, как душегубы обшаривали карманы покойного, в то время когда душа его, отделившись от мёртвой плоти, белёсым мотылём беззвучно отлетела ввысь, где и растворилась среди лунного света. Глядя на это непотребное действо, я вдруг почувствовал, как мне стало легче. Видимо, что-то подобное чувствует пьяница, когда, мучаясь с перепоя, неожиданно получает рюмку водки на опохмел христианской души. Я вдруг понял, что сегодня, что бы ни случилось, но я не вернусь домой, пока не заслужу расположение Тёмного Господина, поэтому когда ко мне из тёмной подворотни подошла пьяная женщина и предложила за целковый свою тринадцатилетнюю дочь, я, не колеблясь ни минуты, согласился.

Женщине было на вид лет сорок, и на её испитом лице сохранились следы былой красоты. За мгновенье до того, как она увлекла меня в подворотню, в свете газового фонаря я рассмотрел её глаза: в них не было души. Похоть и пьянство не оставили от божественного дара ничего. Они в труху источили её душу и тело, подобно тому, как точит моль старую душегрейку.

В темноте знаменитых питерских дворов-колодцев никто не напал на меня, не ударил по затылку кастетом и не сунул мне нож под рёбра. По-видимому, мой Тёмный Ангел хранил меня, распустив надо мной свои чёрные крылья, и я благополучно вошёл в душную, жарко натопленную комнату. Услышав звук открывающейся двери, из-за ситцевого полога, которым была перегорожена комната, вышла высокая худая девочка, одетая в длиннополую ночную рубашку. Глаза её были печальны, а пальцы нервно теребили кончик русой косы.

— Смотри Марьяна, какого я тебе красавца привела, — дохнув перегаром, радостно выкрикнула мать. — А Вы, господин, не смотрите, что Марьянка худая, худые, они до любви особо охочие. Да не стой ты без дела, верста коломенская, покажи господину товар! — прикрикнула женщина, после чего сама сдёрнула через голову дочери рубашку.

Девочка, оставшись нагишом, устыдилась и попыталась прикрыться ладошками.

— Не смей! — прикрикнула пьяная мать и ударила дочь по рукам.

Я смотрел на трогательные неразвитые бугорки грудей, плоский девичий животик, узкие бёдра, и чувствовал, как у меня во рту с каждой секундой усиливается металлический привкус.

— Ну так как, господин хороший, нравится девочка? — наседала сводня. — По глазам вижу, что нравится. Да и кто же от такой младости откажется? Не девочка — чистый сахар! Во всей Лиговке лучше нет. А если нравится, то извольте расплатиться вперёд, у нас такой порядок.

— Холодно мне! — осипшим голосом и лязгая зубами с трудом произнёс я. Меня действительно била нервная дрожь.

— Да это не беда! — почему-то обрадовалась женщина. — Марьяна Вас сейчас и согреет. И постелька уже разобрана. Целковый извольте!

Женщина торопилась, ей хотелось немедленно обменять полученные деньги на водку, поэтому она тоже нервничала.

— Холодно мне! — повторил я. — Хочу, чтобы вы обе меня согрели, — решительно добавил я и сунул руку в карман.

Женщина растерянно поглядела на дочь, потом на меня, потом зачем-то на свои руки.

— За ваши деньги любой каприз, господин хороший! Только это дороже стоить будет.

Я молча вытащил из кармана первую попавшуюся в пальцы купюру. Это была десятирублёвая ассигнация.

— Надеюсь, этого хватит?

От удивления женщина вытаращила глаза. Для пьяницы это было целое состояние.

— Да не извольте беспокоиться! — затараторила она, зажав деньги в кулаке. — Всё сделаем в лучшем виде! Марьянка, чего клиента томишь? А ну, марш в постель! Да за такие деньги, господин хороший, если пожелаете, я Анфиску кликну. Она в любовных делах большая затейница, и свальный грех очень даже уважает.

— Не надо боле никого! — повысил я голос, расстёгивая жилет. — Раздевайтесь! Мне и Вас с дочерью хватит.

Пальцы меня не слушались, и всего меня продолжало трясти, как в лихорадке…

Когда загасили лампу, я очутился между двух обнажённых и горячих тел. Женщина повернулась ко мне лицом, а девочка, обхватив меня руками за пояс, прижалась маленькой грудью к моей спине. Наши дыханья и тела переплелись во тьме душной комнаты.

— Я больше не могу сдерживаться, — прошептал я и лёг на женщину сверху. Она покорно развела ноги в стороны и положила холодные ладони мне на ягодицы. Девочка в это время, как затравленный зверёк, поблёскивала из темноты глазками, и не знала, как ей поступить.

… Когда мать перестала сучить ногами и издала предсмертный хрип, девочка приоткрыла от удивления рот и на происходящее продолжала смотреть с каким-то болезненным интересом. Она даже не пыталась спастись, когда я, сотрясаемый приступом сладострастья, потянулся к ней. Марьяна покорно легла на спину, задрала вверх подбородок и вытянула руки вдоль тела.

— Не смотри на меня! — прохрипел я. — Закрой глаза! — и коснулся пальцами её век. В этот момент я ясно увидел, что девочка не хочет жить. Она и раньше думала о смерти, как об избавлении от мук, но знала, что самоубийство — это грех, поэтому не решалась наложить на себя руки. Беспробудное пьянство матери, жестокий разврат, голод и нищета иссушили её юную душу, как ядовитый плющ иссушает и губит молодую лозу. Тело несчастной девочки было до краёв наполнены страданиями и болью, а её измученная душа, подобно маленькой пичуге с перебитым крылом, тщетно пыталась взлететь вверх.

— Я помогу тебе, — прошептал я ей на ухо. — Не бойся, больно не будет.

Она еле заметно кивнула головой, и две слезинки из-под закрытых век скатились по её щекам.

В эту памятную ночь я впервые за много дней заснул спокойно. Словно после укола морфия, я блаженствовал до самого рассвета. Утром, проснувшись среди двух окоченевших женских тел, я вновь почувствовал себя молодым и полным сил. Меня как будто омыли первым весенним дождём и напоили молодым вином. Это было свидетельством того, что мой Тёмный Повелитель милостиво принял от меня очередную жертву. Покидая ночное прибежище, я уже не был человеком с обнажёнными нервами. За ночь мои душевные раны затянулись, а на теле наросла новая кожа. Меня больше ничто не мучило и не раздражало, даже десятирублёвая ассигнация, навсегда зажатая в кулаке мёртвой женщины. 

22 часов 55 мин. 16 октября 20** года.

Ближнее Подмосковье, посёлок Белая дача

Звонок был пронзительным и тревожным. Мостовой открыл глаза и выжидающе посмотрел на старый эбонитовый телефонный аппарат, стоявший на прикроватной тумбочке. Брать трубку не хотелось. Жизненный опыт подсказывал, что поздние телефонные звонки несут одни неприятности, поэтому Василий Иванович выжидал. Однако телефон продолжал настойчиво буравить ночную тишину тревожными трелями. Мостовой нехотя опустил ноги, сел на краешек кровати и снял трубку.

— Слушаю Вас, — недовольным тоном проскрипел он в трубку.

— Добрый вечер, Василий Иванович! Калмыков на проводе.

— Ночь на дворе, — поправил министр, который по наигранно-бодрому тону собеседника понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Надо бы повидаться, Василий Иванович, — тем же фальшиво-бодрым тоном продолжил Калмыков. — Разговор есть.

— Климент Михайлович, я завтра съезжаю с дачи и перебираюсь на зимние квартиры, в Москву то есть. Может, завтра зайдёшь ко мне вечерком, и мы с тобой по-стариковски покалякаем? — в последний раз попробовал Мостовой перенести встречу.