Чтение онлайн

— Двенадцать сынов у Владимира, — сказала она. — Думаешь, они уживутся, когда Владимир помрет. У него два брата было — и то перегрыз им горло…

— Уживутся, не уживутся — никому неведомо, — возразил Добрыня. — Это их дело. А у нас свое. Но я тебя понимаю — у нас судьбы похожие. Ведь и моего отца убили, и сестра ключницей у Ольги была, и меня Ольга на конюшне держала. Вроде бы я тоже должен против Киева злиться. И что стало бы — сеча и кровь.

— А что, не было крови? — уличила Рогнеда. — И Ярополк своей смертью умер у Владимира во дворце? И против Киева вы не вставали?

— Мог бы я и княжествовать в отцовском Маличе, — говорил Добрыня, не откликнувшись на ее слова, — да вот, не стремился. Я себя пересилил, и ты пересилься…

— Тебя пересилили, — усмехнувшись, поправила Рогнеда, — вот и тебе, обозленному, охота всех пересиливать, все силой крушить. Высоко ты восполз из приворотников, сейчас правая рука при великом князе, ум у тебя есть, человек ты твердый, одного нет, Добрыня, — убили в тебе княжескую душу. Была бы у тебя великая душа, разве стал бы ты говорить мне о Бедевее… Стыдно. А тебе не стыдно. Как поставила тебя Ольга слугой, так ты им и остался. И меня хочешь в приворотницы скинуть. Нет, не потешишься, не будет по-твоему.

— Как знаешь, — старик поднялся. — Но не будет и по-твоему. Так что подумай, княгиня, чтобы потом не жалеть…

Пустые слова. О чем жалеть? О Бедевее? Уж лучше к русалкам, чем к нему. Владимир христианскую веру принял, на царьградский лад начал жить: малых князей рубит под корень, жен бывших — к дружинникам на дворы отдает; верно, и наложниц повыгонял из Берестово, тоже к дружинникам. Для кого честь — тот пусть и радуется. А ей зачем бесчестить себя и сына! Посватался бы Дорожир при князе Рогволоде! В голову бы ему не пришло; пришибли бы его за дерзость. Да, хитро ей мстят. Говорят: иди замуж, зная, что не пойдет. Что же остается? — либо в Свислочь, либо ножом по шее. Наверное, и просчитали все наперед, и глядел на нее Добрыня, как на покойницу. Пусть так. И горевать не надо- это цена, такова плата. Коли б год назад предложил Владимир: тебе на тот свет, зато Изяславу Полоцк — согласна? Сказала бы: да! Полный год ей подарили. И на том спасибо. И не стоит об этом думать, ничего уже не изменить.

Назавтра застучали на детинце топоры — ложась венец на венец, начал расти светленький церковный сруб. А у стены, впритык к ней, быстро поднималась маленькая избенка; таскали туда носилками глину и били там печь. Слюдяное оконце заблестело в стене этой избы, стала поскрипывать дубовой пяткой дверь, и внахлест широкими плахами накрылись стропила. Жилье для попа, объясняли кметы, и Рогнеда дивилась малым размерам хатки.

В муравьиной суете, захватившей детинец, встречала Рогнеда и своих женихов; они кланялись ей, но хмуро, вроде бы и с обидой — наверное, рассказал им Добрыня небрежный ее ответ; может, и теряли они на ее отказе какую-то выгоду, оговоренный подарок от князя. Что же им огорчаться, весело подумала Рогнеда, все равно на двоих не разорваться, а так ни одному не обидно, не поссорятся между собой.

Ходили по детинцу, наблюдая работу, греки в рясах. Главенствовал меж ими седой, жилистый, сурового ока отец Кирилл. Два товарища его были намного моложе; одного звали Иона, другого — Симон. Строгостью лица Симон походил на Кирилла, Иона казался весельчаком. Бедевей объяснил Рогнеде, что в Заславле останется попом Симон, и прибыл он сюда с женой, и сам он не грек, а болгарин.

Прошла неделя, церковь покрылась крышею, стал над ней крест, внесли в церковь иконы, потянуло сквозь отворенную дверь кадильным дымком, греки пропели трепетную песнь, крещеная дружина то становилась там на колени, то поднималась, вкопали у церкви столб, повесили на нем медное било, и прозвучал над Заславлем гул свершающейся пугающей перемены… Замолк медный звон, и дружинники обошли посад с приказом сходиться поутру к Свислочи для крещения.

Настало утро. Тихо стало стекаться на берег выгоняемое из дворов заславское жительство. И Рогнеда привела сына на это необходимое для отъезда в Полоцк купанье. Наконец собрали всех; толпа тесно сбилась позади Рогнеды и ждала какой-то муки. Вышел на берег и стал лицом к толпе грек Кирилл в золотом шитых покрывалах. Подняв крест, стал он рассказывать о новом боге. А позади толпы, охватывая ее густым полукругом, стояло киевское воинство, и разбивались слова грека о глухоту настороженных, замкнувшихся душ.

Но вот он сказал:

— Господь Бог наш Иисус Христос крестился, вошед в воды, и по его святому примеру исполнится ваше обращение к лику Господню — ступите в реку и примите христианский крест…

Толпа не рушилась, тишина страха, стыда, скорби зависла над лугом. Как-то нехорошо зашевелились дружинники. «Сейчас сталкивать начнут», — подумала Рогнеда и, подняв Изяслава на руки, первою пошла в воду. До ледяного холода остыла осенняя Свислочь. Изяслав съежился, вскрикнул и охватил мать за шею. «Терпи, сын, терпи», — прошептала Рогнеда. Она шла по вязкому дну, пока вода не подступила к горлу, тогда она обернулась. Толпа сходила в реку и с тихими вздохами брела на глубину. Грек Кирилл пел что-то непонятное, а поодаль, на капище, неподвижно стоял у деревянного идола волхв и взирал на всеобщее отреченье.

Трое дружинников, видела Рогнеда, неспешно направились к волхву, и задний нес на плече зло отблескивающий топорик. Грек размеренно водил крестом над коченеющим в реке народом, но никто не глядел на этот серебряный крест — внимание приковывалось к троице, подходившей к волхву. У идола они остановились, что-то сказали старику, тот что-то ответил, тогда передний сильно толкнул старика, коршуном взлетел топор и вонзился в дубовое, обмытое дождями дерево. И в то же мгновенье волхв ткнул святотатца в бок длинным ножом. Это была последняя его треба богам, последняя его служба Роду… Блеснули мечи, и старик рухнул на капище мертвым. Ни вскрика, ни слова — как во сне…

Потом все вышли из реки, получили из сундучков Ионы и Симона по крестику, и тихо, как с погребения, растеклась мокрая толпа по хатам обсыхать и обдумывать свое обращение в неизвестную веру.

Рогнеда выходила из Свислочи последней. На берегу встретил ее грек Кирилл и надел на нее и Изяслава золотые нагрудные крестики.

— Зачем волхва зарубили:? — спросила Рогнеда.

— Эх, княгиня! Ты бы себя пожалела, — загадочно ответил грек. — Что волхв! Истекло его время, он и умер!..

Вечером заглянул к ней Добрыня. Стал у порога и объявил коротко:

— Завтра выступаем. Собери Изяслава и попрощайся. А что сама решила? Не передумала?

— Нет, Добрыня.

— Будь по-твоему.

И ушел.

Вот и наступила ночь прощания с сыном. Рогнеда положила его с собой, обняла, слушала его дыхание — и прожила ночные часы, последние часы своего материнского счастья, не думая, что станет с нею после отъезда сына.

Чуть забрезжил свет, пришли Добрыня и Бедевей — пора.

— Погодите, — сказала Рогнеда. — Дайте хоть обняться без вас. Сейчас выведу.

Те нехотя вышли, Рогнеда прижала сына к груди.

— Не забудь этот час, Изяслав, — шептала она. — Мы расстанемся, расстанемся на многие годы. Знай, я буду ждать тебя. Запомни меня, такое мое лицо. Расти, стань князем и вернись за мной. Люби Полоцк, это твой город, наша родина…

А сын, чувствуя некую особенную важность ее слов, плакал и кивал: «Да, мама! Да, мама.»

Десять лет ждать, подумала она, хватил ли у нас сил нести это бремя?

— Пойдем, сын!

Они вышли во двор. Бедевей взял Изяслава за руку и повел к воротам. Добрыня же остался при ней и молчал, пока княжич и Бедевей не скрылись из вида. Сейчас все прояснится, говорила себе Рогнеда, сейчас Добрыня скажет мою судьбу, может, уже стоит за углом его человек с кинжалом и ждет знака.