Чтение онлайн

Теперь они пошли, следуя за течением, и к полудню Анастасия увидела вдали на противоположных, отделенных рекою холмах город и сказала старцам: «Полоцк!» Они остановились напротив устья Полоты. Над нею на высоко взнесенном холме стоял новый детинец с надворотными вежами, с церковью, полускрытой стеной. На том берегу ходили полочане, там был отцовский курган, Изяслав, внуки. Мать Анастасия сняла платок и стала размахивать им, призывая перевозчиков. Наконец их заметили, и кто-то решился к ним плыть. Гребец был ловок, челн сносило течением прямо на них; вот он ткнулся в берег, и тут Анастасия поняла, что не может перейти Двину, не известив сына, она должна пожалеть его, дать ему хоть некие минуты на сборы, на встречу, на сбережение чести перед городом. В челне сидел старик, и она сказала ему из своей задумчивости:

— Езжай, скажи князю Изяславу, что здесь его ждет мать.

Удивленный старик кивнул, быстро оттолкнулся веслом, и челн понесло обратно. Она следила, как он пристал к брегу, как старик вытянул его на песок и потрусил по изломанной стежке на холм к детинцу. Скоро по этой же тропке побежали вниз шестеро мужчин, залезли в ладью, поставили весла, и ладья спешными рывками двинулась к ней.

Вот близится правый берег, и сын Изяслав стоит на том самом месте, откуда увезли ее страдать. Он ждет ее у кромки воды, свет доброго воспоминания озаряет молодое лицо. Лодка, прошуршав, вползла на песок, сын взял Анастасию на руки и поставил на берег. Они обнялись. Потом он сказал: «Погляди на детей, мать!» Она увидела его жену, Руту и перед ними двух мальчиков — своих внуков. Она ступила к ним и опустилась на колени. Внуки глядели мимо нее, она поняла куда — и оглянулась. Старцев уже сняли с ладьи, они стояли, ожидая заботы…

Когда улеглись суета и волнение встречи, когда отобедали, когда разошлись люди, оставив мать с сыном наедине, Анастасия сказала: «Отведи меня к ним». Он понял и повел ее на курган. Она увидела холмик, поросший жесткой травой; внизу, под крутым обрывом, текла Двина. Мать Анастасия легла на этот холмик, обняла его и прижалась лицом к земле. Она услышала шорохи, что-то шелестело в земле, ей показалось, что она слышит тихие голоса. «Вот и я, кланяюсь вам, — шептала она. — Все, что могла, я сделала, а что не сделала — за то простите!» Вот и этот долг она исполнила — упали ее слезы на могильную землю, согреют родительский прах. Она села на траву при кургане, и сын, поняв, какой последует вопрос, присел рядом с ней.

— Как ты жил? — спросила она. — Что было с тобой в эти годы?

Он помолчал, возвращаясь памятью на двенадцать лет назад, в день разлуки, когда ему объявили, что он — полоцкий князь. Он прибыл сюда с Добрыней и отцом Кириллом, и княжение его началось с крещения. Как и в Заславле, срубили здесь церковь, она и сейчас стоит, и его именем собрали к Полоте город. Потом Добрыня ушел в Новгород, а отец Кирилл остался здесь, учил его грамоте и чтению. И жив он был пять лет… Тут мать Анастасия содрогнулась, уразумев, что за пять лет многое затоптал в душе сына проклятый поп из того, что взращивалось ею для истины. А три года был при нем дядькою и наставлял княжескому понятию Бедевей… И опять дохнуло на Анастасию студеным ветерком беды, ибо чему мог учить Владимиров мелкий боярин полоцкого княжича? И как мог сопротивляться двум жестоким мужчинам восьмилетний мальчик? Все, что заложила она в его сердце, все должно было подломиться под их кулаком… Да, знали Владимир с Добрынею, что творят.

— Что ж говорили тебе поп и Бедевей обо мне?

— Говорили, что полюбился тебе новый бог, расхотела жить среди человеков и молишься ему во вечное спасение.

— И ты верил? — спросила она, понимая, как сокрушили его сыновью любовь и память.

— Верил, мать, — кивнул Изяслав.

Но почему было ему не верить, думала она. Он верил — какова ж должна была мучить его обида; верно, немало он отплакал по ней в свои одинокие ночи, пока не размыли ее образ тоскливые слезы и не смирилась душа с одиночеством. Вот и в нем убили они душу, и не виновен он, что в чем-то стал мертв. Тут смутило ее подозрение.

— И сейчас веришь? — спросила Анастасия.

— Давно не верю, — ответил Изяслав, но она уловила в его словах легкую тень неправды; какое-то сомнение жило в нем, он не вытравил его, он допускал, что она могла отказаться. Мысль о такой несправедливости ожгла Анастасию… «Слушай же, слушай, как было!» — вскричала она и стала рассказывать, как заламывали ей руки, как прошел по волосам нож, как силою ее раздели, как умирала она и как обязывала себя жить памятью о нем, надеждою на эту встречу. Нет, она все скажет ему, он все должен знать о князе Владимире, о Добрыне, об попе Кирилле, о заславской надвратной башне, где провожала она закат, о страже, о закрытых воротах, о терпении, которое обратило ее в соляной столп…

Говоря свою боль, мать Анастасия видела в глазах сына жалостливое внимание, но чувствовала, что слова ее не растапливают какую-то затаенную льдинку, и эта льдинка сковывает его: он понимает, жалеет, но ему не больно. Взгляд его, открытый и добрый, вдруг суживался и твердел; холод княжеского расчета виделся ей тогда в сыновьем взгляде, напоминая князя Рогволода и Владимира, у которых так же прищуривались глаза в ответственные минуты, словно открывалось им нечто скрытое ото всех, глубина времени, где узлы событий развязывались по-иному, чем виделось другим. Что же он такое видит, думала мать Анастасия, что он видит, князь Изяслав, примеривая ее рассказ к своему малому о ней знанию и полустертой памяти. Ведь должен он понимать, чего она хочет и ждет, ведь ее рассказ — не просьба сочувствия, она открывает ему суть своей жизни, — вечный гнет, терпение, жажду перемен. И вдруг она поняла, по какому кругу идет теперь его сомнение. Он — старший сын; после смерти Вышеслава он — первый наследник князя Владимира; для него расширятся пространства, откроются все города, займут его большие заботы — она же помнит о своих мечтах как об ужасе жизни. Он видит Киев, державную власть над всеми землями от Новгорода до болгарских и таврических границ, он нацелился на великую власть, все свои действия он сверяет с этим возможным рывком на первое место. Между его малой полоцкой властью и державной лежит оставшийся срок жизни Владимира — двадцать лет? десять? пять? или же завтра срубит великого князя печенежский меч, как срубил некогда Святослава…

И тогда Изяслав по праву первого сына примет трон и придет в Киев с полоцкой дружиной, которая обозначит его права и силу. Для успеха в тот неизвестный важнейший час ему нужны воины, покой, дружба с отцом. Она же не может поддерживать его в этих расчетах, она не любит Киев, она ненавидит Владимира, ее не было на свете двенадцать лет, и вдруг она воскресает. Как назвать ее завтра? Сейчас он говорит ей «мать». Просто мать — родившая его женщина. Но завтра или скоро ему придется объяснить, кто она: Анастасия, Горислава, Рогнеда — кто?

Поэтому он и не ехал, подумала она. Он боится рассердить Владимира, он не знает, как Владимир примет ее возрождение. Может, махнуть рукой, может, сказать — нет. И что тогда — отцовская немилость, разрыв, война?.. О боги, боги! Приучили его лживый поп и низкий Бедевей к послушанию и страху. Или, подумала она с болью, он несмел от рождения? С первой минуты, с того окаянного дня, когда силою зачинал его Владимир в разоренном полоцком детинце и умирали под ножом его дед, бабка, дядья. Наверное, он умен, расчетлив, по-княжески хитер, но он робок, нет в нем твердости для отважного решения, нет лихости, отчаянного бесстрашия души… Конечно, ему хотелось ее увидеть. Конечно, он приехал бы за ней. только не сейчас, не сейчас, а согласовав с князем Владимиром или же дождавшись его смерти. Вот тогда бы он приплыл — ее сын, ее спаситель, и повез бы ее в Полоцк, в Киев, в Новгород, во все места памятных обид. Но сейчас она пришла рано, не ко времени, и создала ему испытание. Он слушает, думает, молчит. Ну что ж, она еще раз выручит его.

— Позаботься о слепцах, князь Изяслав. Пусть покормятся, пока не найдется им поводырь.

— Найдется, — вздохнул князь. — Сироток хватает.

— Пойдем, — поднялась Анастасия. — Хочу к внукам.

Они увидели детей на Полоте. Всеслав и Брячислав — босоногие, в повязанных грязных рубахах, измазанные, веселые, — шли по берегу, следуя за куском коры, уносимым течением в неизвестность. Тут в просвеченном воздухе показалась Анастасии на краткий миг зыбкая тень; как бы воздух сгустился рядом с детьми в прозрачную хрупкость древнего тела — это Мара подбиралась к наивным душам, открывая им край своей недостижимой страны. И тут же мать Анастасия перенеслась в прошлое за тридцать лет и увидела себя на этом берегу в такой же завороженности тайной текущей воды — но вот какова оказалась ее судьба! А теперь внуки выходят на тот же круг. Что ожидает их на неведомых дорогах жизни?.. Всеслав и Брячислав медленно удалялись, влекомые своей простою мечтой, взглянули на отца и бабку и забыли о них… Но и кто она им, подумала Анастасия, чтобы они ей улыбнулись. Неизвестная чужая женщина в отпугивающей черной рясе — не слышали они от нее сказок, не убаюкивали их ее песни, не ласкали их ее глаза — некая седая пришелица, которую отец и мать велели называть бабкой. Да, жизнь врознь — разные судьбы, подумала она. Вот и с Изяславом у них разные судьбы, разные чувства; не понять им друг друга. Не обидел его Владимир; а если обидел, то не более, чем других своих детей; не за что Изяславу ненавидеть отца. Ему даже и большее везение — первым пойдет по следу Владимира. Плохо было ему в детстве. Но Ярослав, Всеволод, Предслава и вовсе росли без матери. Не жжет Изяслава давняя боль; увидел он ее рассказ с высоты княжеского места. Да и легко ли разобраться: деда убил отец, отца пыталась убить мать — а все родные. Почему дед и мать должны быть так дороги, чтобы выступить против отца? За муки монашки Анастасии? Жива — значит, малы были эти муки.

— Ты иди, иди, я с ними побуду, — сказала она сыну и, сойдя с мостков, пошла вслед за внуками.

Ночью она пришла посидеть возле них — хотелось ей испытать и такую радость. Счастливым детским сном спали Всеслав и Брячислав. Мать Анастасия поцеловала детей, погладила маленькие их ладошки, послушала тихое дыхание — и загрустила. Давно ли вот так же бок о бок засыпали ее братья. Что же ждет этих Всеслава и Брячислава? Какая будущность суждена им в назревающие годы? Да, вперед идут поколения людей, и потому слабеет прошлое перед грядущим, как слабы старики против молодых; коротки права прошлого, не тревожат живых незнакомые тени пострадавших. Спят эти малютки, снятся им свои сны, нет и не будет им дела до ее обид. Не повезло ей с судьбой — почему же им держать в сердце ее невезение? Зачем им несчастная бабка? Как гордиться дедом, который сам упустил удачу: придремал — а она выпорхнула из рук вместе с жизнью. Что сам не сделал, следующие за тебя не сделают — у них своя цель. Вот и к этим деткам придет цель, они будут рваться к ней, страдать, радоваться, сражаться — возможно, им повезет… А сейчас у них нет цели, сейчас они живут чистую, самую лучшую жизнь — свою, и когда глядишь на них, когда касаешься светлой, без единой морщинки щеки, кажется, что касаешься далекого будущего времени, в которое придешь этим ласковым прикосновеньем. А моя мать, подумала Анастасия, такой радости не испытывала. Не увидела она своих внуков, нет на них следа ее губ. Я счастливее, мне выпало, вот, ночь провожу с ними.