Три жизни Юрия Байды
Шрифт:
Вдруг Микита спохватился, не наболтал ли чего лишнего? А то еще, не дай бог, этот Байда подумает, что полицейский Смажный сочувствует партизанам, и донесет. И чтобы показать, что судьба детей за колючей проволокой его вовсе не интересует, заворчал недовольно:
— Нет бы в райцентре оставить их… Эге! Все на нас, сивых, свалить норовят. Не спи теперь ночами, трясись. У палки, известно, два конца! Не ровен час, нагрянут папаши этих деток — будет тогда нам баня и с паром и с припаркой…
Видя, что Юрась не уходит, Микита продолжал тянуть свое:
— Сущая каторга, а не жизнь у нас. При Совецькой власти отдыху не было: все планы да трудодни, немцы пришли — и тоже поспать некогда бедному. А другим, холера их возьми, ночей не хватает на гульбу!
Болтовня Микиты в одно ухо Юрася влетала, в другое вылетала, но тут он прислушался внимательней.
— Про кого ты там плетешь?
— Да про кого ж, как не про Гашкину Агнию! Только-только прошлюндала до хаты, — пояснил Микита, яростно растирая окурок подошвой сапога.
…Днем к колючей проволоке опять потянулись женщины. Опять Афанасьиха поила детей молоком, хотя своей коровы у нее не было. Грузная тетка Гашка оделяла детей вареной картошкой и свежими пышками. Приносили кто что мог.
После обеда появился секретарь старосты с банкой клейстера и пачкой каких-то листков. Ходил по селу, расклеивал их на столбах и по заборам. Прилепил и на дверях кузни, где всегда толчется люд. Юрась вышел, прочитал:
«Приказ об усилении охраны дорог и применении жестких мер к населению, оказывающему помощь партизанам.
1. Каждый бургомистр, как и старшина, полностью несет ответственность за безопасность в своем округе, в особенности за охрану дорог. Охрану должна производить днем и ночью назначенная для этой цели сторожевая команда при помощи местных жителей. Примета — белая повязка на рукавах сторожевой команды.
2. В случае налета партизан волость несет полную ответственность за безопасность в своем районе. В случае невыполнения этого со стороны населения будут расстреляны не менее как вдвое больше из числа жителей, чем пострадавших немецких солдат при налете партизанского отряда.
3. При покушении на безопасность дорог, при взрывах мостов, минировании и т. д. по выяснении характера проступка будет расстреляно не менее трех человек из числа населения.
4. Кто из жителей без разрешения бургомистра дает пристанище и пищу не принадлежащим к волости личностям или вообще им помогает, несмотря на то — мужчина это или женщина, будет повешен.
…Было уже за полночь. Ломоть месяца опустился в размытые темнотой верхушки деревьев. С запада наползали облака, заволакивая звезды.
Куприян с Тихоном Латкой возвращались после проверки полицейских постов вокруг села и нос к носу столкнулись с Агнией.
— О-о-о!.. Дорогая невестушка… — усмехнулся Куприян, освещая ее фонариком. — И где ж ты так припозднилась?
— Гуляла…
— То дело. Гуляй, гуляй, пока холостая. Замуж выйдешь, останется одна дорога — от печи до порога…
Опять вспыхнул луч фонарика, скользнул по запыленным, исцарапанным туфлям Агнии и чуть вздрогнул.
— Э-эх, как ободралась! Чулки-то — рванина… — заахал Тихон и фамильярно похлопал Агнию пониже спины. — А у меня, слышь, есть как раз пара шелковых, заграничных. Ей-бо! У львовских беженок выменял. Хочешь, отдам? С примерочкой?.. Пойдем? — шепнул он, нагибаясь к ней и хихикая блудливо.
Агния отпрянула в сторону и сунула ему под нос самую что ни есть оскорбительную дулю.
— На, понюхай, бурдюк, чем пахнет!
Тихон, опешив от такой грубости, сморщил по-заячьи нос, злобно процедил:
— Дерьмом копченым пахнет!..
Агния высокомерно фыркнула и скрылась в темноте.
— Тьфу, сука! — плюнул ей вслед Тихон и покосился с досадой на Куприяна. Надо же было какой-то потаскухе разговаривать так неуважительно со старшим полицейским, да еще в присутствии старосты! — Ну погоди же, подлая! — буркнул он, оправдываясь. — Что ей пара моих чулок! Офицеры за ночь сколь хошь накидают! На приданое подрабатывает, зараза…
— На приданое, кажешь? — переспросил Куприян в раздумье. Потер рукой морщинистые щеки и, осветив фонариком квадратное лицо Тихона, спросил в упор: — А не на похороны ли нам с тобой копит?
— Как на похороны? — изумился тот.
— Слухай, Тихон, а ты и вправду круглый дурень. Неужели так ничего и не скумекал?
— А чего кумекать?
— Да хоть бы то, отчего ее дуля копченым дерьмом смердит!
— Да отчего ж? — пожал плечами Тихон. — Черт ее знает отчего, а смердит-таки порядочно. Под самый нос ткнула, проклятая!
— А не подумал ли ты, часом, почему девка вся исцарапана и в паутине? Почему чулки на ней, вроде десять котов ее обдирали? Где она могла так гулять, как ты гадаешь?
— Да бес ее знает! В дерезе колючей, видно, валялась… — И, почесав затылок, повторил менее решительно: — А может быть, и не в дерезе…
— Ой, не в дерезе, Тихон, не в дерезе…
— То где ж?
— Это дело надо разжевать… Лес большой… Та-ак… Слухай меня, Тихон, в два уха. Сделаем вот что…
Утром, придя на работу, Юрась увидел на дверях кузни, рядом с приказом германского командующего округом, еще одну листовку, напечатанную на гектографе. Она гласила:
«Дорогие юноши и девушки!
К вам, молодежи временно оккупированных немцами районов, мы, комсомольцы — партизаны и партизанки, обращаемся с призывом.
Всю вашу юношескую энергию и силу посвятите великому делу освобождения Родины от фашистских гадов!
Беритесь за оружие! Вооружайтесь чем можете! Истребляйте фашистских захватчиков и их приспешников — полицию!
Помогайте народным мстителям — партизанам!
Разгадывайте замыслы врага! Разоблачайте гитлеровскую клевету! Прячьте от гитлеровцев свое имущество, сохраняйте себя — не давайте увозить в Германию. Помогайте населению! Победа будет за нами!
«Значит, партизаны все же есть! — подумал Юрась и прочитал листовку еще раз. — Да, есть, и где-то близко. Очень близко. Возможно, даже в селе, иначе кто прилепил бы воззвание? Но как их найти. Ведь на лбу ни у кого не написано…»
Юрась стал старательно перебирать в памяти жителей села, прикидывать, кто из них мог быть связан с партизанами, но так ни на ком и не остановился. За этим безуспешным занятием и застал его дядя Куприян. Впился глазами в листовку на дверях кузни, и лицо его покрылось пятнами. Колупнул ногтем. Но не тут-то было! Точно приварена! Обложил в сердцах племянника матом, выхватил из горна кусок раскаленного железа и с яростью стал палить листовку. Чуть двери насквозь не прожег.
А на следующее утро Рачихину Буду потрясла невероятная новость: служившая у немцев Данилкова Агния арестована как партизанская разведчица. При обыске в доме в печи под золой нашли пачку таких же листовок, как те, что висели расклеенные по селу, одну из которых староста Темнюк выжигал на дверях своей кузни каленым железом.
Юрась не поверил, кинулся к дяде. Произошло какое-то недоразумение, не может того быть, чтобы Агния, эта втайне презираемая односельчанами продажная шкура, и вдруг — партизанка! Чепуха! Ее оболгали из зависти, а листовки подкинули.