Триарии
Шрифт:
– Коля... ну... попутал...
– Седой упал на колени, словно ему подрубили ноги. – Коля! Аничкин! Мы же на одной улице, вместе, семьями дружили и в гости каждый выходной, в гости! Я же тебя самолично в Корпус пограничной стражи провожал. Пощади, Христа ради!
– Я уже не в Корпусе, - буркнул следователь. – И не Коля, а «гражданин следователь».
Седой порывался молить дальше, но следователь оборвал его досадливым движением руки.
– Хватит, дядька Натан, - буркнул он. – Вставай и присядь. Сейчас подумаю…
Думал он долго, минут пять или даже больше. Точнее, не столько думал, сколько гнал от себя неумолимо подступающий сон и сомнения в правильности задуманного. Натан Моисеевич сидел на самом краешке стула, комкая за неимением шапки длинные лацканы мятого пальто.
– Сыну твоему, Гедеону сейчас сколько? – наконец спросил Аничкин с тяжелой неохотой.
– Девятнадцать…
– Призывной?
– Никак нет. Единственный ребенок и кормилец.
– Значит так, - следователь потер лоб, кривя губы. – Сейчас пишешь повинное письмо. То есть пишем вместе, под мою диктовку. Сдаешь все и всех, в первую очередь – кто вам таскал алюминий, и кому еще перепадало.
– Да я не… - начал, было, Натан и осекся под мрачным взглядом Аничкина. – Все сделаю, уши у меня таки есть и в них немало чего попало, все вспомню и расскажу.
– Конечно, расскажешь. И сегодня же чтобы Гедеон записался в добровольцы, по собственному желанию. Я все оформлю как добровольное раскаяние, и еще приложу отзыв о патриотических кондициях.
– В армию… - прошептал упавшим голосом Натан. – Он же с образованием, значит… в бронечасти… Оттуда же выходят инвалидами или на погост.
– Или так, или его в смерть-роту, - безжалостно сказал следователь. – Вы же вместе те пуговицы штамповали. По статье и по возрасту - в самый раз. А тебя на бессрочную каторгу. Сам решай. Но быстро.
– Держим строй, - квакнул в наушнике голос комроты.
– А я вот еще какую приколюху слышал! – орал мехвод, перекрикивая рычание двигателя. – К комдиву пятнадцатой пехотной прикатывают на днях ошметки бронебригады, дескать, после двух недель боев, пять машин осталось, разваливаются на части, идут в тыл на ремонт и, горючки чтобы им отлили мальца!
– Он умолк, склонив голову низко, по-бычьи, крутя ей из стороны в сторону, стреляя взглядом в узкие прорези триплексов.
– И чего? – подтолкнул его командир, не отрываясь от перископа. Обычно перед боем не ведут пустых разговоров, но командир и мехвод воевали вместе целых полгода – невероятный, почти волшебный срок, и завели свои, немудреные ритуалы и привычки.
– А комдив то не дурак, он Зимникову звякнул, а тот все бронечасти на фронте знает, тоже трубочку снял и кого надо спросил. Так оказалось, та, прости господи, «бригада», всего пять броневиков и насчитывала, они, как рядом снаряды рваться начали, сорвались в тыл и без единой остановки отмахали девяносто километров по тылам, чтобы не нашли.
Командир произнес что-то неразборчивое, но явно невежливое.
– Ага! – согласился мехвод. – Так и сделали. Расстрел перед строем, даже специальную роту или трибунал дергать не стали.
– Как без трибунала? – подал голос наводчик. – Самосуд какой-то.
– По приказу генерального инспектора фронта, вроде так.
– А, ну это по закону, - согласился наводчик и протер рукавом и без того сверкающий затвор орудия. Нехитрое действие потребовало почти акробатической ловкости – броневик немилосердно трясло.
– Вижу танки, - коротко и очень четко произнес голос в шлемофоне, кажется, машина номер семь. – Прямо по ходу, километра два.
Слово «танки» в войсках приживалось неохотно, будучи обозначением сугубо вражеской техники. Поэтому сразу стало понятно, что впереди враг. Свою технику предпочитали называть по старинке – «броня». «Броневик» - для машин полегче, и «бронеход» - для гусеничных.
– Вижу, - хрипло пролаял в переговорник командир экипажа. – «Финдеры» и еще пара «укоротов».
Потасовка обещала быть богатой и знатной. Средние танки и еще «укороченные» версии тяжелых, собранных уже заводами бывшего Пангерманского Союза – это серьезно. «Медведь» машина легкая, колесная и хоть сколь-нибудь нормальная броня у него только на башне-переростке с противотанковым орудием «четыре-пять». В прямой сшибке шансов нет.
К счастью, за минувший год кое-чему научились…
– Идем серпом, ныкайтесь за холмиками пока можете, - отозвался комроты. – Вызываю артиллерию.
Тряски добавилось, мехвод вел машину размашистой «змейкой». Наводчик приник к приборам. Гедеон так же взглянул в прицел пулемета и сразу получил по глазу окуляром, когда «Медведь» вновь сменил курс. Единственное, что он успел увидеть – серую, безрадостную равнину с какими-то обгоревшими развалинами, вениками голых деревьев и пологими холмиками.
Броневик подпрыгнул и резко ускорил ход. Невдалеке словно взорвали большую хлопушку. Бухало гулко и совсем не страшно.
– Ай, братцы-артиллеристы хорошо сработали! – вопил наводчик, не отрываясь от триплекса. – И дыма нагнали, и вражин понакрывали! Сейчас главное – в ближку войти, загрызем как муравьи жука!
– Ходу! – крикнул командир. – Жми!
Гедеон ухватился правой рукой за поручень, позабыв обо всем, а левой вцепился в нашивку добровольца, как будто намереваясь ее оторвать. В голове не осталось ни единой мысли, кроме неистового желания, чтобы все, наконец, закончилось. И поскорее.
«Пережить бой… пережить этот ужасный бой…» - колотилось в голове.
Наводчик быстро, коротко оглянулся на него через плечо и прошипел что-то неразборчивое, потерявшееся за ревом дизеля. Вроде «…новичок… курсы… дерьмо…» и что-то еще.
Броневик вновь качнуло, почти подбросило в воздух, так, что Гедеон едва не приложился затылком о крышу башни. Не сказать, чтобы он был совсем уж новичком, третий бой, как-никак. Но предыдущие схватки походили, скорее, на пиратские набеги. Кто-то где-то стрелял, что-то взрывалось, но без особого ущерба. Теперь же малой кровью не отделаться, наверное…
– Слева, на одиннадцать! – рявкнул командир.
– Есть! – отозвался наводчик, вращая свои маховики, не отрываясь от прицела. – На ходу не попадем!
– Делай на два-три! – непонятно прокричал командир.
– Вперед, моя верная шайтан-арба! – орал мехвод, крутя широкое рулевое колесо. – Раз! Два!
«Три» потонуло в скрежете и грохоте. Машина резко остановилась – словно якорь бросила, и сразу же глухо бухнула пушка. Затвор отпрыгнул назад, выбрасывая гильзу, источавшую белесый дым с отчетливым кисло-перечным запахом. Латунный цилиндр казался странно-маленьким, как будто для большого ружья. Наводчик оторвался от прицела и крикнул Гедеону: