Тридцать лет на Старой площади
Шрифт:
Ближний Восток, арабский мир занимали видное место в советской внешней политике. Это определялось близостью региона к границам СССР, что вводило в «пасьянс» интересы его безопасности, проблему, особенно чувствительную для страны и ее лидеров еще военного поколения, которые дали своего рода зарок: «1941 год — никогда вновь», имея в виду обеспечение «чистоты» советского предполья. Это определялось также ролью Ближнего Востока в противоборстве СССР и США, его ресурсным и коммуникационно-стратегическим значением для Запада. Важность арабо-ближневосточного региона обусловливалась и тем, что весь послевоенный период тут тлел, то и дело воспламеняясь вооруженным конфликтом, очаг опасной напряженности. Наконец, здесь у СССР было немало друзей.
Долгие годы конфликт в регионе именовался ближневосточным, хотя американские авторы предпочитали называть его арабо-израильским. Теперь, даже адресуясь к событиям прошлого, его нередко так именуют и у нас. Мне кажется, оба определения недостаточно точны, но первое ближе к истине.
Конечно, сердцевина напряженности и конфликта — вражда между арабами и Израилем. Но были и другие составляющие, которые в разное время играли разную роль, мешая угаснуть конфликту. Это — противоборство между арабскими странами и бывшими метрополиями, а также пытавшимися занять их место США. Это — конфронтация между США и СССР, которая серьезно деформировала естественный ход событий в регионе. Это, наконец, противостояние между самими арабскими государствами, в особенности нефтяными и ненефтяными, которое одновременно совпадало и с их разделением — разумеется, не случайным — на режимы политически умеренные и радикальные.
Кстати сказать, от этих составляющих (например, динамики арабо-израильского конфликта или развития отношений между Западом и арабскими странами) зависели успехи и неудачи советской политики. Не случайно Советский Союз «ворвался» на Ближний Восток по следам англо-франко-израильской агрессии против Египта в 1956 году в момент предъявления Англией и Францией «иарако- лониальных» претензий. И не случайно с переходом Садата на рельсы патронируемого Вашингтоном политического урегулирования начался постепенный спад влияния СССР.
Применительно к Ближнему Востоку тоже трудно говорить о ясно очерченной советской стратегии. Но некоторые цели несомненны. Прорвавшись сюда во времена Хрущева, Советский Союз стремился закрепиться здесь, набрать очки в глобальном противоборстве с американцами. Соперничество с ними, противодействие их попыткам вытолкнуть отсюда СССР, бесспорно, были нервом нашей ближневосточной политики. А в середине 70-х годов, наряду с традиционными соображениями безопасности, ее стали определять и более широкие военные соображения уже глобального масштаба. Вначале задача состояла прежде всего в том, чтобы противодействовать созданию Западом военных союзов и баз, не допустить, чтобы США могли освоить в военном отношении наше подбрюшье. И в этом мы преуспели. Затем Советский Союз приступил к расширению своего военного присутствия и тоже преуспел. Разворачивавшиеся в рамках стратегического паритета с США советские военно-морские силы нуждались в опорных пунктах в Средиземном море для противостояния американскому 6-му флоту. Практически использовался почти весь периметр арабского мира: Алжир и Триполи, Латакия и Аден, Тунис и Александрия (до 1974 г.). Благодаря присутствию на Ближнем Востоке наших военных — советников и специалистов — арабо-израильские войны 1967 и 1973 годов дали определенный толчок развитию советских вооружений и военной мощи [116] .
116
Хотя и тут многое делалось не очень продуманно, с явным перебором и без должного учета возможных последствий. Так, в Египте — накануне отъезда по требованию Садата находились в разном качестве более 20 тыс. советских офицеров, причем наши советники и специалисты были прикомандированы к египетским войскам, начиная с батальона.
Ставшее весьма важным политическим рычагом в отношениях со многими арабскими странами военное сотрудничество заметно расширилось в 70-е годы. Действенным стимулом послужили выпадение Египта из арабской коалиции и укреплявшиеся военные связи между Израилем и США. Более интенсивный и масштабный характер приобрели поставки оружия, которые поначалу рассматривались лишь как помощь арабам. Потом, возможно несколько неожиданно для себя, обнаружили, что это и неплохой бизнес. Скажем, Ливия к 1992 году за работы по сооружению военных и гражданских объектов в соответствии с соглашением о военно-техническом сотрудничестве от 1970 года заплатила валютой и нефтью 18,0 млрд долларов [117] .
117
У этой цифры, радовавшей сердца наших финансистов, была и зловещая начинка: за ней таилась масса оружия и военные объекты, далеко превосходившие реальные потребности Ливии. Но, подобно некоторым другим арабским лидерам, Каддафи, ориентируясь на военный потенциал Израиля, был неутолим, а подчас обращался и с загадочными просьбами. Глава одной из арабских компартий, например, сообщил о желании ливийского руководителя получить самолеты-заправщики и систему дозаправки в воздухе. На вопрос: «Для чего ему нужна эта система? Ведь не для удара, надеюсь, но США?» — мне ответили: «Каддафи считает, что у Ливии должно быть то же самое оружие, что у Израиля». Разумеется, эта просьба, как и многие другие, не была удовлетворена. Но Советский Союз, к сожалению, поставил слишком много оружия в Ливию и не только туда. И это было частью процесса «накачки» им Ближнего Востока, в котором еще более активное участие принимали эападные державы, особенно США. Вашингтон не только обеспечивал качественное превосходство Израиля, он нагромоздил «монбланы» оружия в Саудовской Аравии (и продолжает эту практику до сих пор).
Другой целью советской политики — и ее средством — была поддержка независимости арабских стран. Совпадение в этом вопросе интересов Советского Союза и арабов служило сильнейшим нашим козырем. Идеологические соображения до известной степени все еще оставались константой советской политики, и предпочтение отдавалось странам, которые придерживались, иной раз только на словах, «прогрессивного» курса, но с условием, чтобы социалистические намерения провозглашались «в сцепке» с негативным отношением к США. Во всяком случае, существование в 70-е годы на Ближнем Востоке достаточно влиятельных сил, которые тянулись к советскому опыту, было немаловажно.
Имел для нас Ближний Восток и определенное экономическое значение. Именно в 70-е годы арабские государства стали главными экономическими партнерами Советского Союза в «третьем мире» и важным рынком для нашего промышленного экспорта: в 1970–1990 годах на них приходилось до трети товарооборота с этим миром.
Наконец, свою роль сыграла и особая специфическая чувствительность Москвы к событиям в ближневосточном регионе, некая дань политическому романтизму: ведь именно здесь СССР начал выход в «третий мир».
Общие недостатки «третьемирской» советской политики проявлялись и на Ближнем Востоке (а кое в чем и особенно здесь). И здесь мы переоценили созидательный потенциал националистов, вставших у государственного руля, свою способность оказать на них политическое и идеологическое воздействие. И здесь были ослеплены гулявшим среди них социалистическим поветрием, часто не понимая его характер. Пономарев мог, например, в речи на комбинате в Махалла Эль-Кубра в Египте произнести такие фразы: «Ленин — наш общий вождь. Работы Ленина — энциклопедия строительства новой жизни. Мы открываем вам чашу нашего опыта». А выступая на судоверфи в Александрии, воскликнуть: «Эта ваша верфь особая — это будет первая социалистическая верфь на Средиземном море».
Справедливости ради надо признать: ошибиться было нетрудно, поветрие было очень сильным. Казалось, Советский Союз идет от победы к победе, а арабы близки к тому, чтобы сплотиться в единое государство. Когда вспоминаешь обстановку тех лет в Египте, других арабских странах, поражаешься, как изменилось время: столь сильными были тогда антизападные, антиимпериалистические чувства и приязнь к нам. Характерный факт. Изданная в то время в Каире 16-тысячным тиражом ленинская работа «Государство и революция» разошлась в три дня. Левыми идеями в Египте была увлечена не только часть интеллигенции, но в известной мере и руководство страны. Правда, то была эклектичная смесь различных левых взглядов с достаточно туманными представлениями о социализме и решительным отрицанием классовой борьбы. Мы же настойчиво вели разговоры о марксизме-ленинизме, хотя и оговаривались, будто «не навязываем своего опыта».
Но на общие недостатки нашей политики в развивающихся странах накладывались и региональные слабости и ошибки.
Во-первых, это неспособность эффективно содействовать реализации целей арабских государств в конфликте с Израилем, внутренняя слабость и военная неэффективность наших арабских союзников.
Во-вторых, изоляция от Израиля — одного из основных игроков на ближневосточной сцене, что обеспечивало Соединенным Штатам монополию на связь с Тель-Авивом, а нас лишало возможности распространить советское влияние на все пространство конфликта.
Изменить эту ситуацию было трудно. Не только из-за предубежденности к Израилю или позиции арабов, но и вследствие самой логики холодной войны, в которой Тель-Авив тесно союзничал с Вашингтоном. Между тем в израильском правительстве были люди, которых тяготила слишком большая зависимость от него, которые предпочли бы иметь контакты с СССР, чтобы обрести свободу маневра.
В-третьих, в нашей политике был некоторый, я бы сказал, естественный, проарабский крен, который порождался не только уже названными обстоятельствами, но и тем, что арабы являлись обиженной, пострадавшей стороной, чьи земли находились под оккупацией.