Тридцатая застава
Шрифт:
Капитан Селиверстов, заменивший Бахтиарова в батальоне, за годы войны в совершенстве овладел немецким языком. На нем и остановили свой выбор; с Селиверстовым шли комсорг батальона Хромцов, начальник тридцатой заставы Сергей Черноус и четыре рядовых пограничника. Для маскировки использовали одежду и документы полицаев.
На рассвете пограничники были в Нижнеднепровске и часа через два переправились на правый берег. Рассредоточившись, но не теряя из виду друг друга, прошли по проспекту. Возвращаясь обратно в сторону вокзала, наткнулись на странную похоронную процессию. Среди провожающих покойника было много полицейских и даже гестаповцев. Это удивило, и разведчики вмешались в толпу и вышли с ней к Севастопольскому кладбищу. Все стало понятным, когда начали говорить надгробные речи. Первым говорил волосатый «добродий» в синей бекеше с мрачным, угрюмым лицом.
— Достойного сына Украины мы провожаем в последний путь, паны-добродии, — начал оратор. — От рук проклятых большевиков принял мученический конец бесстрашный рыцарь Ростислав Барышник. Склоним же перед его прахом наши головы…
— Гад он ползучий, а не сын Украины! Убийца подлый… Это его бандиты ранили нашу Варвару и Бахтиарова… — шептал на ухо Селиверстову Хромцов.
Тот только глазом повел — заставил замолчать.
Больше всех был поражен Сергей Черноус: в волосатом ораторе он узнал своего бывшего учителя Шкарбаня. «Вот и верь такому, попробуй заглянуть в душу… — негодовал лейтенант. — А ведь не раз говорил нам о любви к Родине, о преданности Советской власти… Попадись он мне в руки, я бы поговорил с предателем».
Начинало темнеть. За день разведчики многое высмотрели, узнали из случайных разговоров немецких офицеров о готовящемся контрнаступлении. Теперь достать бы «языка» и можно возвращаться. Не плохо бы прихватить и этого оратора в синей бекеше. Но он сразу куда-то уехал в гестаповской машине.
Возвратились к центру к в сумерках выследили на «Озерке» пожилого офицера, направлявшегося в сторону вокзала. На улицах еще кое-где виднелись фигуры торопившихся прохожих — приближался комендантский час. «Черт его знает, что он собой представляет. Может, какой-нибудь снабженец. Стоит ли рисковать?» — соображал Селиверстов, идя навстречу офицеру.
Немец брезгливо поморщился, взглянув на полицаев, сошедших на мостовую, уступая дорогу. А через минуту он очутился в глухой подворотне, зажатий в темный угол и обезоруженный странными полицаями.
Гауптман Фитцмахер оказался сотрудником разведывательной службы одного из немецких соединений.
Среди документов абверовца обнаружили пропуск на какое-то совещание. Видимо, совещание очень важное и сугубо секретное, раз требуются пропуска даже для своих сотрудников. «Заглянуть бы на это совещание!» — мелькнула мысль у Селиверстова, да опасно — они, наверно, каждого своего сотрудника в лицо знают. И время не позволяет, дорога каждая минута. Поменявшись с немцем одеждой, Селиверстов использовал пропуск и вывел группу за город. А перед рассветом перебрались на левый берег.
Показания пленного, дополненные собранными разведкой сведениями, прояснили создавшуюся на Днепре обстановку. Сложилась она очень невыгодно для советских войск. В районе Запорожья и Днепропетровска немецкое командование сосредоточило крупные силы для контрнаступления. Наши передовые соединения, измотанные и поредевшие в последних боях, не имели достаточно сил, чтобы отразить готовящийся удар. Командование фронта скрытно отвело выдвинувшиеся вперед части за Северский Донец и приготовилось к встрече.
Всех участников разведки представили к награде боевыми орденами, а Селиверстова — к Золотой Звезде Героя.
МЫ СНОВА С ТОБОЙ, РОДНАЯ ГРАНИЦА!
(Вместо эпилога)
Страдания, пережитые Вандой, не ожесточили ее доброго сердца. Пусть поблекли «алые паруса», манившие в далекий путь накануне войны, но она обрела в эти годы много хороших друзей, и все чаше радостная улыбка освещала ее лицо при встрече с Селиверстовым.
Лишь в одном заметно изменилась Ванда. Воспитанная с детства в духе бездумного преклонения перед религией, она прежде всего все заботы о себе возлагала на «матку боску» и «Езуса найсвентшего». Ежедневно посылала им свои молитвы, мольбы о защите и помощи. Но проходили недели, месяцы, наконец, годы, а святая Мария и ее сын почему-то молчали, словно бездушные камни, ничем не проявили своего желания помочь ей и ее близким. Первое сомнение в действенности сил святых закралось в душу после смерти мужа.
«Разве им, всемогущим, трудно было защитить моего Ванека? Или я мало молилась?»
По привычке она еще продолжала адресовать небу жалобы своего сердца, но небо отвечало либо холодным равнодушием, либо страшным воем пикирующих бомбардировщиков фашистской авиации. Незаметно и эта привычка выветрилась и как-то понятнее стал ей окружающий мир. Заботы о раненых, дружба с Варварой, Машей и Мариной да редкие встречи с Василием Селиверстовым заполняли все ее духовные потребности общения с миром.
И еще мысль о брате. Где он, Болек? Жив ли? Позабыл свою сестричку?
Словно подслушала ее судьба и послала ей весточку от брата. Без малого год блуждало письмо по фронтовым дорогам, пока очутилось в руках Ванды.
«Маленькая моя сестричка! — писал брат мелким, неразборчивым почерком. — Наконец мы завтра выступаем на фронт. Ровно четыре года тому назад в этот день первые бомбы фашистов обрушились на нашу отчизну. Теперь настал час возмездия. Они поплатятся за все наши страдания…»
На этом письмо оборвалась. Ниже Болеслав наспех дописал карандашом:
«Прости, милая, дописать и отправить письмо не успел — сама догадываешься, почему. Дописываю на ходу. Завтра снова в бой. На всякий случай посылаю тебе свои записки. Сохрани их. Пусть твои дети, прости, наши дети, если мне не суждено будет вернуться, знают правду о наших ошибках и наших страданиях. Поцелуй Ваню за меня. Передай ему, что я люблю его, как брата, и верю, что ты будешь с ним счастлива…»
От этих слов острая боль охватила грудь Ванды. Укрывшись от постороннего глаза, она долго и безутешно плакала. Потом в свободное время по нескольку раз перечитывала скупые заметки в тоненькой записной книжечке. Написала письмо, но ответа долго не было.
— Фронтовых дорог много, но мы разыщем на них Болеслава, — утешал ее Селиверстов.
Прошло немало времени, пока наконец прибыл ответ из штаба дивизии имени Костюшко.
«Ваш брат надпоручик Болеслав Щепановский пал смертью храбрых в бою за освобождение нашей многострадальной Родины 12 октября 1943 года…»
О большом горе маленькой польки-санитарки знали только близкие друзья ее. Оно влилось маленьким ручейком в широко разлившуюся реку всенародного горя. Редко кого обошла своим течением эта река в пограничном полку. После боев у «Светоча», а потом на подступах к Днепропетровску сильно поредели ряды застав. Кроме непосредственной задачи по охране тыла, пришлось вести тяжелые оборонительные бои вместе с армейскими частями во время отхода к Северскому Донцу. В бою под Изюмом — полк защищал этот важный узел в полном составе — был тяжело ранен командир полка.