Чтение онлайн

Эта шведско-польская война совпадает с началом Тридцатилетней войны в Германии и находится с ней в связи. Король Сигизмунд, католик, боролся за шведскую корону с протестантским монархом, — этого было совершенно достаточно, чтобы он считал обеспеченным за собой действенное дружелюбие Испании и Австрии; двойное родство с императором давало ему ещё большие права на поддержку. Надежда на столь могущественную подмогу и побуждала главным образом короля Польского к продолжению войны, которая оказалась столь невыгодной для него; к тому же мадридский и венский дворы не переставали подбадривать его лживыми обещаниями. Теряя одну крепость за другой в Лифляндии, Курляндии и Пруссии, Сигизмунд в то же время видел, что его союзник, переходя в Германии от победы к победе, движется к неограниченному господству: нет ничего удивительного, что его нежелание заключить мир возрастало вместе с его поражениями. Страстное упорство, с которым он преследовал свои химерические планы, мешало ему разгадать коварную политику его союзника, который старался лишь за его счёт отвлечь войска шведского героя, дабы беспрепятственно покончить со свободой Германии и вслед за тем, как лёгкой добычей, овладеть истощённым севером. Одно только обстоятельство, на которое враги никак не рассчитывали — геройское величие Густава, — разорвало хитросплетения этой бесчестной политики. Восьмилетняя польская война, отнюдь не истощив Швецию, лишь способствовала развитию военного гения Густава-Адольфа, закалила шведские войска в долгих походах и позволила незаметно ввести новую тактику, благодаря которой шведы впоследствии творили чудеса на полях Германии.

После этого необходимого обзора тогдашнего состояния европейских государств я позволю себе вновь перейти к прерванной нити событий.

Фердинанд вновь владел своими землями, но ещё не вернул себе тех денег, которые потратил на их завоевание. Сорока миллионов гульденов, доставленных ему конфискациями в Чехии и Моравии, было бы вполне достаточно, чтобы возместить все издержки его и его союзников; но эта громадная сумма быстро растаяла в руках иезуитов и его любимцев. Герцог Максимилиан Баварский, победоносной руке которого император почти исключительно обязан был возвращением своих владений и который ради своей религии и своего императора пожертвовал близким родственником, имел самые веские основания притязать на его благодарность, и в договоре, который герцог заключил с императором ещё до начала войны, он прямо выговорил себе возмещение всех расходов. Фердинанд сознавал всё значение обязательств, налагаемых на него этим договором и заслугами Максимилиана, но не ощущал никакого желания выполнить их за свой счёт. Он намеревался блестяще вознаградить герцога, но без малейшего ущерба для себя. Это, разумеется, успешнее всего можно было сделать на средства того государя, против которого война позволяла ему учинить всё что угодно, проступки которого могли быть изображены в достаточно чёрных красках, чтобы, ссылаясь на уважение к законам, этим оправдать любое насилие над ним. Итак, надо было продолжать преследование Фридриха, обобрать Фридриха с целью вознаградить Максимилиана, и ради того, чтобы расплатиться за старую войну, затеяли новую.

Но к этой побудительной причине присоединилась другая, неизмеримо более важная: до сих пор Фердинанд боролся только за своё существование и выполнял лишь долг самозащиты; теперь же, когда победа даровала ему свободу действий, он вспомнил о своих мнимых высших обязанностях и подумал об обете, который он принёс в Лоретто и Риме своей покровительнице деве Марии, — не щадя своей жизни и короны, повсюду распространять её почитание. С этим обетом неразрмвно было связано угнетение протестантов. Трудно представить себе более благоприятное стечение обстоятельств для выполнения обета, нежели теперь, по окончании чешской войны. Опираясь на своё могущество и на видимость права, Фердинанд мог отважиться передать пфальцские земли католику, и последствия этой перемены были исключительно важны для всей католической Германии. Вознаграждая герцога Баварского добром, награбленным у его родственника, он этим одновременно удовлетворял самые низменные свои вожделения и исполнял свой возвышеннейший долг: он уничтожал врага, которого ненавидел; избавляя своё корыстолюбие от чувствительной жертвы, он вместе с тем приобретал и венец небесный.

Гибель Фридриха была решена в кабинете императора гораздо раньше, чем судьба высказалась против него; но лишь после того, как это случилось, можно было осмелиться разгромить его актом насилия. Без соблюдения каких бы то ни было формальностей, предписанных законами империи для такого случая, указом императора курфюрст и три другие князя, сражавшиеся за него в Силезии и Чехии, были объявлены оскорбителями его императорского величества и нарушителями общего мира, ввергнуты в имперскую опалу, лишены сана и всех владений. Исполнение этого приговора против Фридриха, иначе говоря — захват его земель, было с таким же дерзким нарушением имперских законов возложено на Испанию, как владетельницу Бургундии, на герцога Баварского и на лигу. Будь евангелическая уния достойна того имени, которое она носила, и того дела, которое защищала, исполнение приговора об опале могло бы натолкнуться на непреодолимые препятствия; но жалкое войско, едва равнявшееся испанской армии в Нижнем Пфальце, должно было отказаться от мысли бороться с соединёнными войсками императора, Баварии и лиги. Приговор, произнесённый над курфюрстом, немедленно заставил все имперские города отшатнуться от союза, и государи не замедлили последовать их примеру. Осчастливленные уже тем, что спасли свои владения, они предоставили курфюрста, своего прежнего главу, самоуправству императора, отреклись от унии и поклялись никогда не возобновлять её.

Бесславно покинули германские государи злосчастного Фридриха; Чехия, Силезия и Моравия преклонились пред грозной силой императора. Лишь один-единственный человек, авантюрист, всё богатство которого заключалось в его мече, граф Эрнст фон Мансфельд осмелился в чешском городе Пильзене сопротивляться всему воинству императора. Оставленный после пражского сражения без всякой поддержки курфюрстом, которому он преданно служил, не зная даже, будет ли Фридрих благодарен ему за стойкость, он долго ещё сопротивлялся один, сдерживая напор императорских войск, пока его солдаты под гнётом жестокой нужды не продали город Пильзен императору. Не отчаявшись и после этого удара, он занялся в Верхнем Пфальце новой вербовкой, привлекая к себе таким образом войска, распущенные унией. Вскоре под его знамёнами собралось свежее двадцатитысячное войско, тем более страшное для всех областей, которые оно наводняло, что единственным источником средств к жизни для этих солдат был грабёж. Не ведая, куда хлынут эти полчища, заранее трепетали все соседние епископства, богатства которых могли вызвать нашествие. Но теснимый герцогом Баварским, который для исполнения императорского приговора вторгся в Верхний Пфальц, Мансфельд вынужден был покинуть эту область. Ускользнув посредством ловкого маневра от преследовавшего его баварского генерала Тилли, он вдруг появился в Нижнем Пфальце и там подверг рейнские епископства тем самым насилиям, которые готовил франконским. В то время как баварско-императорская армия наводнила Чехию, испанский генерал Амброзио Спинола двинулся из Нидерландов со значительным войском в Нижний Пфальц, защита которого была по Ульмскому договору предоставлена унии. Однако все распоряжения были настолько неудачны, что один город за другим попадал в испанские руки, и, наконец, когда уния распалась, большая часть страны оказалась занятой испанскими войсками. Вторжение Мансфельда в Нижний Пфальц заставило испанского генерала Кордуву, который командовал этими войсками после ухода Спинолы, поспешно снять осаду Франкенталя. Но вместо того, чтобы вытеснить испанцев из этой провинции, Мансфельд поспешил перейти через Рейн, чтобы дать своим изголодавшимся войскам возможность подкормиться в Эльзасе. В страшную пустыню обратились все незащищённые земли, по которым прокатился этот разбойничий поток, и лишь огромными суммами удавалось городам откупиться от полного разграбления. Набравшись новых сил в этом походе, Мансфельд снова появился на Рейне для защиты Нижнего Пфальца.

Пока за курфюрста Фридриха сражалась такая рука, он не мог считать себя безвозвратно погибшим. У него зародились новые надежды, а в несчастье зазвучал голос друзей, которые безмолвствовали, покуда он был счастлив. Король Английский Яков, равнодушно взиравший на то, как его зять лишился чешской короны, вышел из своего тупого равнодушия, когда было поставлено на карту самое существование его дочери и его внуков и когда победоносный враг дерзнул вторгнуться в пределы курфюршества. Теперь, наконец — хотя и достаточно поздно, — он открыл свою сокровищницу и поспешил помочь деньгами и войсками сперва унии, тогда ещё защищавшей Нижний Пфальц, а затем, когда она распалась, — графу Мансфельду. Он склонил также к деятельной помощи своего близкого родственника, короля Датского Христиана. К тому же истечение срока перемирия между Испанией и Голландией лишило императора всякой поддержки, на которую он мог рассчитывать со стороны Нидерландов. Но важнее всего была помощь, оказанная пфальцграфу Семиградьем и Венгрией. Едва окончилось перемирие между Габором и императором, как этот грозный исконный враг Австрии снова вторгся в Венгрию и возложил на себя в Пресбурге королевскую корону. Он продвигался вперёд так стремительно, что Букуа пришлось покинуть Чехию и поспешить на защиту Венгрии и Австрии. Этот храбрый полководец пал во время осады Нейгейзеля; несколько ранее погиб под стенами Пресбурга столь же храбрый Дампьер. Не встречая на своём пути сопротивления, вторгся Габор в пределы Австрии; старик граф Турн и многие знатные чехи отдали всю свою ненависть и все свои силы на служение врагу своего врага. Решительное наступление со стороны Германии в то время, как Габор теснил императора со стороны Венгрии, могло быстро восстановить шансы Фридриха; но когда Габор выступал в поход, чехи и немцы неизменно складывали оружие, а когда они начинали оправляться, он всегда уже был истощён.

Между тем Фридрих не замедлил броситься в объятия своего нового защитника — Мансфельда. Переодетый, появился он в Нижнем Пфальце, из-за которого боролись теперь Мансфельд и баварский генерал Тилли: Верхний Пфальц давно был уже завоёван. Луч надежды блеснул пред Фридрихом, когда из развалин унии стали являться ему новые друзья. С некоторого времени маркграф Баденский Георг-Фридрих, бывший член унии, стал набирать войско, которое вскоре превратилось в значительную армию. Никто не знал, на чьей стороне она будет, как вдруг маркграф двинулся в поход и соединился с графом Мансфельдом. Предварительно он уступил маркграфство сыну, чтобы этой уловкой спасти свои владения от мести императора, в случае если счастье ему изменит. Соседний герцог Вюртембергский также стал увеличивать свои войска. Всё это поднимало дух пфальцграфа, и он изо всех сил старался вновь вызвать к жизни унию. Теперь и для Тилли пришёл черёд подумать о своём спасении. С величайшей поспешностью призвал он к себе войска испанского генерала Кордувы. Но в то время как неприятель соединял свои силы, Мансфельд и маркграф Баденский расстались, и последний был разбит баварским полководцем при Вимпфене (1622).

Нищий авантюрист, чья законнорождённость вызывала сомнения, объявил себя защитником короля, погубленного своим ближайшим родственником и оставленного без поддержки отцом своей супруги. Владетельный князь отказывался от своих земель, которыми он спокойно правил, ради того, чтобы испытать ненадёжное счастье войны в интересах другого, совершенно чуждого ему государя. Новый удалец, бедный владениями, но богатый славными предками, берётся за защиту дела, которое другому авантюристу не довелось выполнить. Герцогу Христиану Брауншвейгскому, правителю гальберштадтскому, показалось, что он постиг тайну графа Мансфельда, как без денег содержать в боевой готовности армию в двацать тысяч человек. Одушевляемый юношеской самонадеянностью, исполненный жажды добыть себе славу и деньги за счёт католического духовенства, предмета его рыцарской ненависти, он набрал в Нижней Саксонии значительное войско и объявил себя защитником Фридриха и германской свободы. «Богу друг — попам враг» — таков был девиз, выбитый на его монетах, вычеканенных из награбленного церковного серебра, — девиз, который он не посрамил своими действиями.

Путь, избранный этой разбойничьей шайкой, был, по обыкновению, ознаменован ужасающими опустошениями. Разграбив нижнесаксонские и вестфальские монастыри, она набралась сил для грабежа верхнерейнских епископств. Теснимый здесь друзьями и врагами, Христиан подошёл у майнцского города Гехста к Майну и перешёл реку после кровопролитного столкновения с Тилли, препятствовавшего переправе. Потеряв половину войска, он добрался до противоположного берега, где быстро собрал остатки своих отрядов и с ними присоединился к графу фон Мансфельду. Преследуемая Тилли, вся банда бросилась вторично на Эльзас, чтобы докончить опустошение всего, что не было разграблено в первый раз. Меж тем как курфюрст Фридрих, мало чем отличаясь от нищего беглеца, тащился вслед за войском, которое признавало его своим господином и украшало себя его именем, его друзья прилагали все старания к тому, чтобы примирить его с императором. Фердинанд не хотел отнять у них всякую надежду снова увидеть пфальцграфа на престоле. Исполненный хитрости и коварства, он выказал полную готовность приступить к переговорам; этим он рассчитывал охладить их воинский пыл и удержать от крайностей. Король Яков, как всегда игрушка австрийского коварства, своей нелепой суетливостью немало содействовал успеху хитростей императора. Фердинанд требовал прежде всего, чтобы Фридрих, раз он взывает к милости монарха, сложил оружие, и Яков нашёл это требование весьма справедливым. По его повелению пфальцграф дал отставку своим единственным искренним защитникам, графу Мансфельду и Христиану Брауншвейгскому, и стал дожидаться в Голландии решения своей участи и милосердия императора.

Мансфельду и герцогу Христиану не хватало только нового покровителя; они взялись за оружие не во имя интересов пфальцграфа, а поэтому его отказ от их услуг не мог заставить их сложить оружие. Война была для них целью независимо от того, за кого они сражались. После неудачной попытки графа Мансфельда поступить на службу к императору оба они двинулись на Лотарингию, где неистовства их войск распространили ужас до самого центра Франции. Долго стояли они здесь в тщетном ожидании господина, который подрядил бы их на работу, пока голландцы, теснимые испанским генералом Спинолой, не предложили им службу. После кровопролитного столкновения при Флерюсе с испанцами, которые хотели преградить им путь, они достигли Голландии, где появление их немедленно заставило испанского генерала снять осаду с Берген-он-Зома. Но и Голландии скоро стали в тягость эти беспокойные гости, и она воспользовалась первой же передышкой, чтобы избавиться от их опасной помощи. Мансфельд предоставил своим войскам подкрепляться для новых подвигов в богатой провинции — Восточной Фрисландии. Герцог Христиан, воспылавший страстью к пфальц-графине, которую он впервые узнал в Голландии, и более воинственный, чем когда-либо, увёл свои войска обратно в Нижнюю Саксонию: он прикрепил перчатку этой государыни к своей шляпе, а на его знамёнах теперь красовался девиз: «Всё для бога и для неё». Оба отнюдь ещё не доиграли своих ролей в этой войне.

Таким образом, все императорские земли были, наконец, очищены от врагов, уния распалась, маркграф Баденский, граф Мансфельд и герцог Христиан выбиты из своих позиций, и пфальцские земли наводнены войсками, приводившими в исполнение приговор императора. Мангейм и Гейдельберг были в руках баварцев; Франкенталь также вскоре перешёл в руки испанцев. В глухом уголке Голландии пфальцграф дожидался постыдного разрешения коленопреклонённо молить императора смягчиться — и так называемый съезд курфюрстов в Регенсбурге должен был, наконец, решить его участь. Она давно уже была решена при дворе императора, но только теперь обстоятельства оказались достаточно благоприятными, чтобы громогласно объявить это решение. После всего, что император учинил против курфюрста, Фердинанд не мог надеяться на искреннее примирение. Лишь довершением насильственных действий можно было обеспечить им безнаказанность. Поэтому то, что уже было утрачено, должно было остаться утраченным; Фридриху не дано было вновь увидеть свои владения, а государь без земли и народа, разумеется, не мог долее носить курфюрстскую шапку. Насколько тяжела была вина пфальцграфа пред Австрийским домом, настолько велики были заслуги герцога Баварского перед этой династией. Насколько жажда мести и религиозная ненависть Пфальцского дома были страшны Австрийскому дому и католической церкви, настолько были велики надежды последних на благодарность и религиозное рвение герцога Баварского. Наконец, перенесение избирательных прав Пфальцграфа на баварскую корону обеспечивало католической религии решительный перевес в совете курфюрстов и непреходящее первенство в Германии.