Чтение онлайн

— Я сидел за Булганиным и Хрущевым во втором ряду королевской ложи. Вдруг что понадобится. Какая-то информация. Перевод на русский с нашей, английской, стороны. Не помню, что за балет давали англичане в тот вечер. Кажется, «Лебединое озеро».

Джон Морган надолго задумывается.

— Да, да, это было «Лебединое озеро»… «Лебединое озеро». Кто из наших тогда танцевал? Не вспомню. Может, то была Фонтейн?..

Пауза.

— Первый выход примы. И вдруг господин Булганин оборачивается ко мне назад и впервые произносит мою фамилию:

— Наверное, господин Джон Морган хотел бы увидеть сегодня на этой сцене совсем другую балерину?

Хрущев тоже разворачивается и с укоризною качает мне головой.

Со дня выхода из печати предыдущей моей книги вплоть до дня сегодняшнего добрую тысячу раз беседовала я с интервьюерами. Журналисты обстоятельно готовились. Листали мою книгу. И точно по ней строили свои вопросы.

Я обычно сердилась. Ответила на них уже письменно. Самым обстоятельным образом. Неужто других вопросов у вас, господа, не возникло? Или вы ждете иных ответов?..

И вдруг задают мне свежий вопрос:

— С кем олицетворяете вы себя более — с Лебедем или с Кармен?

Задумалась. Это серьезно. И отвечаю: если в единственном числе, то с Кармен. Схожа моя «сопротивленная» жизнь с вольнолюбивой героиней Мериме. Лебедь — это прежде всего внешний рисунок, пластика. А Кармен — почти революция, свержение устоев, вызов традиции, высвобождение от оков условностей, коррида. И многое чего еще.

Тиражировалась в прессе не раз и сентенция Екатерины Алексеевны Фурцевой. Почти приговор: «Ваша Кармен, Майя, жить не будет. Ваша Кармен умрет». И мой «карменсистый» резкий ответ. «Кармен умрет тогда, когда умру я».

К моему юбилею 2005 года мой родной Большой театр сделал мне ряд дорогих подношений. Гала «Дон Кихот» в Кремлевском дворце точно в день моего рождения. О нем я подробно расскажу ниже. Фестиваль моих спектаклей на новой сцене Большого. И может быть, самое ценное: восстановление в репертуаре Большого моей «Кармен-сюиты».

Восьмидесятивосьмилетний Альберто Алонсо приглашен в Москву, чтобы из первых рук воссоздать свое некогда запретное детище («После скандальной премьеры Фурцева смотрела на меня, как на Троцкого», — говорил тогда Альберто). Несмотря на серьезное недомогание (у него рак легкого), он с энтузиазмом откликнулся на зов Большого. В его распоряжении были лучшие танцоры. Светлана Захарова, Галина Степаненко, Мария Александрова, Андрей Уваров, Клевцов, Меркурьев…

На премьере Светлана Захарова с Уваровым все выходили и выходили за занавес, когда зал содрогался от оваций, я с заносчивостью, но и с миролюбием вспомнила изначальный приговор Фурцевой. Нет, милая Екатерина Алексеевна. Вы ошиблись в прогнозе. Живет «Кармен-сюита». И долгий век моей «Кармен-сюите» еще, убеждена, предстоит.

Помимо версии Альберто Алонсо в Большом, хочется мне отметить несколько ярких, как мне представляется, трактовок музыки «Кармен-сюиты» другими балетмейстерами.

Первой на память приходит постановка шведа Матса Экка. Он сделал ее изначально с Анной Лагуной в главной роли в театре стокгольмской труппы «Культберт-балет». Затем перенес в «Ковент-Гарден», Лион, Варшаву, Сеул. Но мне довелось впервые увидеть его «Кармен» в записи на DVD. Сочная, умная, захватывающая работа.

Экк не изменил ни одной ноты в партитуре Щедрина. Никаких купюр. Никаких перестановок (даже обращаясь к «Лебединому» или «Спящей», балетмейстеры позволяют себе всякие разные вольности. Тогда даже на слух уловишь разницу в решении спектакля). А тут закрой глаза — я танцую. А откроешь очи, Лагуна творит что-то абсолютно свое, неведомое. Но убедительное и редкостно музыкальное.

Спектакль Мате Экк начинает с казни Хосе. Его расстреливает строй солдат. Этой же сценой он и завершает спектакль. А в оркестре размытые колокольные перезвоны бизевской хабанеры. У Альберто Алонсо — то оркестровая заставка, музыкальный эпиграф. У Матса Экка на те же такты накал драматизма действия. Развязка сюжета. Лексика Экка всегда сверхиндивидуальна, ни на кого не похожа. Но в каждой его работе я ощущаю смысл, глубину, идею.

Лагуна — жена Экка. Испанка из Сарагосы. У них два сына. Для танцовщицы двукратные роды не совершенствуют женскую фигуру. Но ей веришь, что такая Кармен быть могла. Смотрю на нее и вспоминаю слова Беллы Ахмадулиной, сказанные по поводу молодой стройной танцовщицы: «Любить ее можно, но убивать не за что». Лишить жизни Лагуну у Хосе все основания есть. Так достоверна и вызывающа она в каждом поступке своем. Малая, но тонкая деталь: с ударом ножа Хосе Кармен выплевывает изо рта свою неизменную «наглую» сигару. Словно фонтан крови выбрасывает ее аорта.

Запомнившаяся премьера «Кармен» петербуржца Никиты Долгушина в Самаре. Очень своя. Очень последовательная. Самостоятельная. В мою задачу никак не входит пересказывание находок вокруг «Кармен-сюиты» талантливых хореографов. Но хоть малые детали могут дать представление читателю о тональности и направленности полюбившихся мне балетмейстерских работ.

У Никиты Долгушина среди действующих танцевальных лиц нет Тореро. Не ищите сей персонаж в программе к спектаклю. Он отсутствует. Но как же решает Долгушин любовный треугольник драмы? Какая Кармен без этого треугольника?

У Долгушина — одуревшая, оглупленная назойливой рекламой толпа лицезреет своего кумира лишь на картонных картинках, окарикатуренную физиономию которого обезумевшие поклонники в экстазе воздевают к небу. Не так ли и ныне безумеют фанаты модных роковых знаменитостей? Штурмуют концертные залы, убиваются за билеты? Давят друг друга за автограф заезжей безголосой, вульгарной канарейки?..

И Кармен влюбляется в Тореро по уличной афише (или же это мое зрительское прочтение?). Словом, «бесторрерная» трактовка Долгушина дает возможность множественности толкований. И еще хорошо придумано. За сорок пять минут Кармен (Настя Тетченко) не покидает сцены. Сложная, технически трудная партия, наделенная страстью виртуозная хореография. Много прыжковых комбинаций, широких растяжек. Все на пуантах. И это осмысленно работает на фатальный, обреченный образ Кармен. В мое время выдержать такую драматическую и физическую нагрузку мало бы кто смог. Моя трехактная прыжковая Лауренсия тоже не была простым орешком. Но выдержала бы я тогда такую долгушинскую Кармен — не знаю…

В Хельсинкской опере полностью убедила меня постановка хореографа из Португалии (женщина!) Марилены Фонтура. Этот спектакль весь босиком. Без туфель. Хороша была Нина Хурванинен, чьему дарованию я всегда симпатизировала. Декорация — лишь лестница, вздымающаяся на театральные колосники. В этой постановке есть что-то от роббинсовской «West Side Story». Жестокость. Кровь. Поножовщина. Нравы городских предместий. Страшна сцена изнасилования Кармен несколькими подонками, когда их дружки держат рвущегося на помощь к своей возлюбленной Хосе. И всё средствами яркой хореографии. Средствами современного, но замешенного на вечной великой классике танцевального языка.

Если Долгушин, как и Матс Экк, канонически следует партитуре Щедрина, то португалка, не меняя порядка номеров, дважды использует сцену Тореро. Ее хореографическая концепция безупречно укладывается (кроме этого повтора) в партитуру «Кармен-сюиты».

Мне была интересна «женская точка зрения» на образ Кармен. На ее взаимоотношения с мужчинами. И их звериная, всеобщая похоть к ней.

Стокгольмский оперный театр любезно пригласил нас с Родионом на премьеру своей шведской «Кармен», поставленной Кеннетом Кварнстремом. Но сама Кармен на сцене отсутствовала. Лишь восемнадцать мужчин, восемнадцать танцоров, грезивших, желавших, ждущих, вожделевших неотразимой женщины по имени Кармен. Тут что-то было от Беккета, от его пьесы «В ожидании Годо». Всю пьесу этого Годо ждут, говорят о нем, судят, но он так и не появляется. И здесь мы Кармен не видим. Но спектакль о Кармен. Глазами, чувствованиями, воображением восемнадцати танцоров. Значит, можно и так?