Чтение онлайн

Очень похоже, что все постановщики шоу с привлечением гипноза, чтения мыслей или ловкости рук как раз и пользуются людской слабостью в понимании истинной природы выбора. Стоит лишь организовать все как следует, и можно внушать людям, будто причиной тех или иных событий послужили их поступки. Измените сценарий — и ротозеи будут думать, что ими управляет кто-то чужой. Или что они внимательно отследили каждую подробность происходящего. В целом мире эстрадные театры и цирки служат лабораториями по производству эмпирических доказательств внушаемости: под руководством фокусников тысячи людей возили чашки и блюдца по спиритическому столу или «говорящей доске», совершенно не осознавая, что делают это своею рукой. Людской дар стойко сопротивляться реальности лишний раз подтверждается фактом, что почти все время, пока ловкачи стригут купоны с этого трюка — уже полтора века, — наука имеет добротное, рациональное и не требующее потусторонних сил объяснение: идеомоторные акты. Эти слабо выраженные бессознательные движения возникают и усиливаются от напряженного ожидания. В 1852 году естествоиспытатель Уильям Бенджамин Карпентер впервые определил их как «хаотичные непроизвольные сокращения мышц под воздействием внушения». Часто идеомоторика завершается полноценным двигательным актом, причина которого остается непонятной для субъекта.

Философ и психолог Уильям Джеймс, брат известного писателя Генри Джеймса, принял у Карпентера эстафету и с нею проследовал дальше, ставя опыты специально для того, чтобы только показать, с какой легкостью человек обходит собственную волю. Результаты он свел воедино и обнародовал в 1890 году в книге «Принципы психологии», объявив, что «всякое умственное представление о движении в некоторой степени провоцирует то фактическое движение, которое подразумевалось». В отсутствие дальнейших препятствий это движение, по его словам, осуществляется в полной мере.

Уильям Джеймс впервые отметил, что далеко не всякая иллюзия сознательного контроля настолько оторвана от обыденной реальности, как вызов духов с помощью блюдца. Даже простейшая задача — встать утром с постели — в действительности представляет многослойную проблему. Джеймс считал, что в этом действии «отражается, как в капле воды, психология всех волевых актов». Пожалуй, лишь нетривиальному уму под силу разглядеть подобный смысл в утреннем вставании. Но Уильям Джеймс и был нестандартным мыслителем: стремясь причаститься мистического опыта, он принимал наркотики — амил-нитрат и мескалин — и утверждал, что сумел постичь философию Гегеля лишь благодаря веселящему газу. Как бы то ни было, его бытовое наблюдение оказалось весьма проницательным.

«Каждый знает, каково просыпаться морозным утром в нетопленой комнате, само нутро восстает против испытания… и как же действуем мы в подобных обстоятельствах? Позволю себе сослаться наличный опыт: чаще всего дело обходится без каких-либо борений и вообще без выраженного волевого акта. Просто оказывается вдруг, что „пора вставать“».

Перед нами совершенно очевидный, но почти никем не замечаемый пример бессознательного управления собственной деятельностью. У каждого имеется и противоположный опыт. Четверть восьмого утра; солнце взошло и ярко светит. Вы лежите под пуховым одеялом и слушаете радио, диктор рассказывает, что на дворе прекрасная погода и пробок у моста нет. Ни одной причины застревать в горизонтальном положении. Вы решаете встать, но не встаете. А спустя полминуты вдруг обнаруживается, словно по волшебству, что дело сделано. Вы стоите у окна, щурясь на свет, не в силах припомнить, в какой миг скомандовали себе подъем и была ли команда вообще. Рутинное действие выполнено без сознательного контроля.

Понятие свободной воли занимает центральное место в человеческом самосознании. Лишившись ее, люди превратятся в животных. В этом, надо думать, главная трагедия Алекса, героя-рассказчика из романа Энтони Бёрджесса «Заводной апельсин». Исправление преступника оказалось в итоге страшней всех садистских мерзостей, которые он совершал. Мозг Алекса перепрограммирован таким образом, чтобы впредь одна только мысль о насилии вызывала у него неукротимую рвоту с мучительной слабостью. Он больше не в состоянии терзать беззащитных, но потерял и возможность самому совершить выбор между добром и злом. Тюремный священник в романе не одобрял такой метод перевоспитания. «Человек без выбора перестает быть человеком, — рассуждает он. — Что же Господу угодно: благость из-под топора или выбор добра?»

Патрик Хаггард в совместной публикации с Сукхвиндером Сингхом Обхи в журнале «Американский ученый» («American Scientist») подошел к роковому вопросу на свой манер, по-научному сухо и рационально: опровержение свободы воли чревато «бурей в философии». Но и он сознает: эта буря — сущие пустяки по сравнению с грозящим шквалом в юриспруденции.

Техника сканирования мозга быстро усложняется и совершенствуется. Речь уже не о том, в какой области мозга обрабатывается визуальная информация, а о том, какая управляет моторикой. Теперь нейрофизиологи сосредоточились на локализации не органических, но ментальных явлений. Эмоции вины, стыда, сожаления, утраты, гнева — всё переводится в разряд исчислимых объектов. Логическим завершением процесса может стать полная редукция человеческой личности, во всем ее объеме и богатстве проявлений, до набора электронных сигналов в разных комбинациях. Если наука непреложно установит, что мозговые структуры некоторых людей «жестко замыкаются» на импульсивное поведение — а она уже близка к этой черте, — то как скоро, по-вашему, на ее авторитет начнут ссылаться защитники в судебных процессах? А там и сами ученые в роли привлеченных экспертов примутся свидетельствовать, что, мол, имярек не может отвечать за конструктивные особенности электронных схем в своем организме? С Хаггардом такого, разумеется, еще не случалось, но на мой вопрос он ответил, что не сумел бы предложить суду «ясного, точного и справедливого» решения. Да и никто, кажется, не желает пойти этою долиной, нащупывая дорогу впотьмах.

Уж во всяком случае, не Дэвид Ходжсон. Философ-правовед из Сиднея, утверждает, как и Либет, что свободная воля слишком важный компонент человеческого «я», чтобы позволять нашим ограниченным научным познаниям «отменить ее в одночасье декретным путем». Он не сомневается, что свободу выбора убедительно докажут будущие исследования — вопреки некоторым свидетельствам обратного, полученным на сегодняшний день. А для физика Генри Стаппа из Национальной лаборатории Лоуренс-Беркли опровержением экспериментальных данных Либета служит квантовая теория. Ведь согласно ей акт наблюдения изменяет свойства объекта; значит, результаты любого опыта, в котором объект наблюдает сам себя, заведомо недостоверны.

Однако среди ученых-естественников приверженцы подобных критических подходов, судя по всему, в меньшинстве. Они исходят из недопустимой с научной точки зрения предпосылки, что свободой воли люди обладают просто по умолчанию, а все экспериментальные доказательства обратного должны априори отвергаться. В то же время в противоположном лагере британский психолог Гай Клакстон заявляет: цепляться за свободу воли все равно что отрицать вращение Земли вокруг Солнца. Да, гелиоцентрическое мировоззрение совсем не греет душу, а, наоборот, подрывает веру людей в свою исключительную важность. К тому же на земной поверхности живется и без него ничуть не хуже, человечество так обходилось не одну тысячу лет. Старая система лишь в тех случаях становится помехой, когда надо совершить нечто важное и сложное — например, слетать в космос.

Точно так же и вера в свободный выбор, по мнению Клакстона, никому не вредит до тех пор, покуда человек не ставит перед собой какую-нибудь сверхзадачу — скажем, сознательно контролировать каждый свой шаг, что называется, «от и до». Исследования показали, что неврозами и психозами чаще других страдают люди, стремящиеся быть «хозяевами своей судьбы», полностью исключив из нее любые случайности. А откровенные признания в собственной беспомощности, как ни парадоксально, нередко бывают признаком душевного равновесия.

Похваляться, что, мол, все идет по плану, куда легче, чем добиться этого в реальности. Человеческая сущность неважно приспособлена к абсолютно рациональному бытию, и психологи, как говорилось, доказывали не раз, что наши понятия о «разумном» выборе — плод самообольщения. Так, Ричард Нисбетт и Тимоти Уилсон в одной из наиболее цитируемых статей по психологии показали, что мы не в состоянии даже объяснить, почему захотелось купить именно эту пару носков, а не ту. Уилсон, кроме того, находит решения, которые обдумываются дольше всего и даются тяжелей, приносящими в итоге наименьшее удовлетворение. Стало быть, и долгие муторные размышления на тему свободной воли с целью вынести «единственно правильный и обоснованный» вердикт, скорей всего, окажутся не лучшим выбором. Если вы, приблизившись к концу этой главы, не отвергли моих соображений, тогда согласитесь, верно, и с тем, что свалиться с барьера (пусть выстроенного в умах) хоть на ту, хоть на эту сторону одинаково неприятно и опасно. После всех благих намерений, с коих начался рассказ; после экспериментальных показов и доводов самый лучший выбор будет — ничего не решать бесповоротно. Свобода воли, по-видимому, единственная из научных аномалий, которую разумнее оставить в покое.

С любой практической точки зрения сохранение этой иллюзии имеет глубокий смысл. Пускай человеческое сознание, наше самоощущение и намерения суть всего лишь побочные продукты деятельности сложнейшей машины — тела, наделенного высокоразвитым мозгом. Но приспособления эти несомненно полезны, они позволяют нам в целом успешно ориентироваться в трудных обстоятельствах. К тому же параллельно сознанию развились институты общественных и культурных договоренностей, и все они зиждутся на «наивном» представлении, будто каждый разумный человек несет прямую ответственность за свое поведение. Так что пусть философы-этики и дальше ведут критический обстрел научных фактов, лишь бы не впадали в крайности. Все равно леденящее признание, что личность есть функция мозговых тканей, и отрицание нравственного выбора останутся неприемлемым решением для живущих в реальном мире. Слишком многое поставлено на эту карту и слишком опасны возможные последствия, чтобы рискнуть подрывом социальных норм ради триумфа научных истин. В данном случае «идеализм рационалистов» — путь в никуда; и это было бы еще полбеды. Но гораздо скорей разрушение правовых и культурных институтов с помощью научных открытий приведет туда, где мы ни за что не хотели бы очутиться. Вмешиваясь в область права, наука может подорвать устои человеческого социума. Кажется, точнее многих других подытожил ситуацию психолог из Гарварда Стивен Пинкер: «Свобода воли — фикция. Но она нужна реальному миру».