Чтение онлайн

Морализаторство во внешней политике не должно исключать и холодного расчета соотношения сил. Оставив первое другим, Киссинджер достиг совершенства во втором. Мир воспринимался им как шахматная доска, на которой можно жертвовать фигурами - идеологическими мотивами, и не испытывать при этом угрызений совести. Отождествление моральности с дипломатическим успехом он называл вульгарным подходом к истории и считал невозможным полную гармонию в отношениях между государствами: одни хотят бить в "большой барабан", другим остается лишь слушать этот бой, но никому не хочется играть "вторую скрипку". К тому же каждый народ не прочь подтрунивать над другим народом, выставляя себя примером для подражания.

В себе самом Киссинджер видел больше историка, нежели государственного деятеля. Он знал, что все когда-либо существовавшие цивилизации в конечном итоге гибли, история же - это цепь потерпевших крах усилий, неосуществленных честолюбивых стремлений и замыслов, которые всегда оборачивались чем-то совсем непохожим на ожидаемое. Историку остается примириться с неизбежностью трагедии, государственному мужу прихо-дится действовать, чтобы повлиять на ход событий, и если не предотвратить трагедию, то хотя бы ее отсрочить.

– Для облеченного властью человека ум не столь уж важен, часто даже бесполезен, - иронизировал "кудесник в мировых делах".
– В моей работе большого ума не надо. Что требуется? Ну, это позвольте оставить при себе. Просто каждое утро я молю Создателя, чтобы он послал мне мудрость совершить что-то праведное в этот день, и затем спрашиваю: "Что я могу сделать для Вас?"

Жажда влиять на ход мировых событий становилась все сильнее по мере того, как Киссинджеру это удавалось в отношениях с Советским Союзом, Китаем и странами "третьего мира". В то же время он отдавал себе отчет, что его положению "кудесника" ничто не угрожает до тех пор, пока им доволен президент, и действовать надо с по- стоянной оглядкой на босса, считая его желания важнее собственного видения и знания международных отношений. Главным было - не потерять свободного доступа к Сфинксу и его личного доверия. Надеяться на это он мог, но у президента тогда появились свои проблемы.

Интрига вторая

Сфинкс на сей раз поменял место постоянного пребывания и перебрался из Овального кабинета в свой второй офис, обставленный намного уютнее, почти по-домашнему. Когда возникала потребность в уединении и обдумывании наиболее важных дел со стаканом излюбленного виски, он уходил сюда, и пусть попробовал бы кто-нибудь потревожить его, включая самого Киссинджера, - для этого должен был появиться очень серьезный повод. В такие моменты он никого не хотел видеть и никто не горел желанием видеть его.

Положив ноги на кушетку, президент откидывался в кресле и закрывал глаза. Проклятая бессонница. Вот уже какую ночь подряд он не мог заснуть, стали даже появляться симптомы, как при опьянении, - заплетался язык, нарушались походка и осанка, почерк становился неразборчивым, притуплялись память и способность мгновенно реагировать. Не случайно ведь, думалось в такие минуты, для получения показаний от преступника полиция не дает ему выспаться. Такой метод обычно деморализует человека на пятый день, а на десятый он готов подписать любой протокол допроса. Потерю сна не возместить ничем. Находятся, правда, счастливчики, которым хватает двух-трех часов сна в сутки. Он же, приговоренный к хроническому недосыпанию, лежал в постели, продолжая слышать и размышлять, в полудреме видеть не связанные между собой воспоминания. Даже заснув на какое-то время, ему не удавалось отделаться от этих образов, возникавших вперемежку с фантастическими. Проснувшись, вспоминал абсурдность сновидений, которые казались реальными и мешали снова заснуть.

Именно такие образы-воспоминания снова начали всплывать в воображении, увлекая за собой в далекое прошлое. И вспоминалось о былом как о кошмарном, но сладком сне...

Судьба обделила его солидным наследством и знатным происхождением семья держалась благодаря продуктовой лавочке на первом этаже их дома. Открывшийся у старшего брата туберкулез и необходимость отыскивать средства на лечение толкали семью на грань разорения. Нервы у отца были натянуты до предела, он вспыхивал по малейшему поводу, нещадно наказывал детей даже за малую провинность и, кроме ненависти, у троих сыновей вызывал страх. В наказании был изощрен, выжидая удобного момента, и подчас карательная мера сводилась к тому, что он не давал матери денег на содержание детей.

Перенесенные обиды со временем не заживали, терзали душу, оставшись там навсегда.

Его род по материнской линии исповедовал квакерскую веру. Предки матери выехали из Германии, жили в Англии и Ирландии, потом переселились в Америку, где в квакерской церкви и познакомились родители. Как и многие единоверцы, мать предпочитала молиться в уединении, забираясь для этого в чулан. Эту склонность он перенял от нее, как и полученную в подарок Библию. Позднее, считая религиозную веру делом сугубо личным, никогда не поддавался соблазну цитировать Писание, даже будучи профессиональным политиком. На всю жизнь остались у него в памяти и слова, выведенные его бабушкой под портретом поэта Генри Лонгфелло: "Судьба великих людей часто напоминает нам, что мы можем сделать наши жизни возвышенными и оставить после себя следы на песках вечности".

Из-за хрупкого телосложения даже в студенческую футбольную команду его поначалу не взяли. Но выносливости ему было не занимать: вставал в пять утра, чтобы успеть помыть и отсортировать овощи в лавке, перетащить тяжелые ящики, заехать на рынок в Лос-Анджелес за фруктами и, когда все это было сделано, открыть дверь перед первым покупателем. Успеваемость от таких нагрузок не страдала, и преподаватели всегда ставили в пример его академические успехи. Успевал он даже заниматься в студенческом драмкружке - на сцене, если нужно для роли, мог выдавить из себя не только слезу, а целые потоки слез. Страсть же к театру по своей глубине могла сравниться лишь с не менее сильным увлечением покером, партии которого он разыгрывал азартно и весьма успешно: на адвокатский склад ума и умение рассматривать дело с разных сторон накладывалось актерское дарование, позволявшее во время игры при любом раскладе держаться спокойно, вводя в заблуждение партнера.

Играть в шахматы, как он считал, можно и без особых аналитических способностей, но вот в покере без склонности к системному анализу и психоанализу не обойтись. Начиная партию, мобилизуешь все резервы своей памяти и наблюдательности, ибо приходится перебирать в голове множество вариантов, правилами иг-ры не предусматриваемых, соотносить ход игры с поведением партнера, движением его руки, выражением лица, высказыванием. В покере побеждает более проницательный, прозорливый, способный на основе анализа всех вводных сделать правильный вывод, - блефует ли игрок и, если да, что скрывается за блефом. Как никакая другая игра, покер напоминает политику. Карты, однако, не мешали ему читать Библию дома каждый день.

Еще в колледже преподаватель словесности и руководитель драмкружка сказал ему, что человек не может считаться образованным, пока не прочтет книги Льва Толстого. Вскоре его любимым романом стал "Воскресение"; он глубоко заинтересовался и философскими работами Толстого, оказавшими на него сильное влияние. Какой-то период жизни он даже называл себя толстовцем, имея в виду свой квакерский пацифизм и особое значение, которое великий писатель придавал духовному началу в человеке. Больше всего его поражали непостижимые парадоксы самого Толстого, превыше всего ставившего мир и душевный покой, но одновременно по своему характеру и темпераменту натуры агрессивной и беспокойной, идеалиста в высшей степени, прожигавшего молодые годы в разврате. Хваставший своей щедростью скупец, он заверял всех в предельной откровенности, но все время что-то недоговаривал. Объясняясь в любви к роду человеческому, никого конкретно не любил. Может быть, эти парадоксы и породили его литературный гений. Романы Толстого представлялись президенту "энциклопедией жизни", где есть место глупости и гениальности, маразму и высшей мудрости.

Действительно, все начинается с детства, размышлял он, сидя в своем неофициальном офисе, - с насмешек, выговоров и унижений. Но если ты достаточно умен, а негодование твое достаточно сильно и глубоко, то, показав свои лучшие способности и выдержку, можно изменить отношение к себе, а не сидеть сиднем на своей толстой заднице...

Угрюмый юноша, став политиком, осознал необходимость вживаться в образ раскованного, непринужденного, обладающего чувством юмора и доступного для прессы человека. Иногда такое ему удавалось, иногда нет, но что он не в силах был преодолеть, так это своей внутренней раздвоенности. Оставаясь загадкой даже для друзей, скрытный и скованный, Никсон производил впечатление совсем необаятельной личности, у которой напрочь отсутствует чувство юмора. И лишь квакерское насле-дие - сострадательность - время от времени давало знать о себе: несколько бессонных ночей потребовалось, чтобы уволить двоих ближайших своих помощников. Одновременно это не помешало по иному поводу в бе-седе со своим советником заметить об одном из политических противников: "Да дай ты ему по башке, чтобы у него все дерьмо наружу вылезло". Подсказывая путь избавления от подобных соперников, он демонстрировал жестом, как нужно вонзить в их тело нож и крутануть его там кистью руки. Все действительно начинается с детства: однажды в семилетнем возрасте он потребовал у приятеля банку с головастиками, тот не дал и в ответ по-лучил удар топориком по голове.