Чтение онлайн

Ах, вот что? Ясно… Но раздумывать некогда. Ноги почти ста человек послушно отмерили требуемое расстояние и замерли в ожидании. Среди вышедших вперед — около половины комсомольцев.

Разыгрывается отвратительная сцена. Несколько человек из названных категорий, подлежавшие по убеждениям бандитов, отравленных ядом национальной ненависти, уничтожению только потому, что они являются еврейскими или русскими рабочими и крестьянами, остались стоять в строю.

Часть замерших от заячьего страха «воинов», позоривших красноармейские шинели, надетые на них, решила выслужиться перед бандитами:

— А вот еще жидок…

— А вот кацап…

— Этот коммунист… — раздались голоса, и несколько человек показали поочередно на своих товарищей, стоявших рядом с ними в строю.

Несчастные ребята были немедленно зарублены на месте.

Добровольно сознавшихся в принадлежности к трем «преступным» категориям отвели и снова заперли в тюремную клетку.

Остальных собрали отдельно. «Сам» батько Зеленый выступил перед ними в гнусно-театральной роли бандитского проповедника с напутственной речью-лекцией, в которой он изложил свою несложную программу.

Затем «раскаявшихся» отпустили на все четыре стороны, выдав даже какие-то специальные «охранительные» удостоверения.

В самом деле, это жалкое отродье трудового народа было уже не опасно Зеленому. Назавтра многие из них, может быть, сами готовились стать — и станут наверняка — соратниками «социалистического» бандита и убийцы.

«Жидам» же, «кацапам» и коммунистам-комсомольцам готовилось, видимо, что-то похуже, но вполне отвечавшее возвышенным идейным принципам Зеленого.

Комсомольцы знали это, — они давно уже готовились к самому худшему. Ведь они были настоящими комсомольцами, а этим сказано все.

И потому они не падали духом, не плакали, не молили о пощаде.

Вы хотите знать, что представлял собой в те дни тип настоящего комсомольца?

Выслушайте же вот этот рассказ одного из участников драмы, разыгравшейся в «великом девятнадцатом году» на холмах Триполья:

«Я, чудом вырвавшийся из когтей смерти, горжусь тем, что могу рассказать, как умирали наши юные коммунары, могу рассказать о геройской гибели нашего вождя Миши Ратманского, окруженного целой толпой озверевших бандитов; лишь после того как он выпустил все свои патроны, последним он застрелил самого себя.

Вот, лежит тов. Бурштейн (из городского района). Пуля у него прошла над сердцем. Он еще жив, но какое спокойствие, улыбка на исхудавшем лице!

Вот М. Полонский. Пуля пробила ему руку у самого локтя, рука неимоверно опухла, вся синяя; он долго крепился и… заплакал. Не из страха, нет: глядя на его измученное лицо, чувствуешь, что ему нечеловечески больно.

Вот встает бородатый, видно мобилизованный:

— Товарищи, давайте молиться богу.

В ответ мы пробовали только смеяться:

— Когда шли сюда, не верили в бога и теперь в него не верим.

К нам ввели командира полка и нашего военкома. Вот они обращаются к караульному:

— Поведите нас к Зеленому, я ему укажу, где зарыты замки от орудий, — говорит командир.

— Я ему укажу, где спрятано знамя и дам список коммунистов, — добавляет военком.

Тогда встает тов. Шейнин и говорит:

— Мерзавцы, вы даже не можете показать нам, молодым, пример — мы вам его покажем!

Предателей увели. Среди нас не было ни одного изменника, ни одного труса, никто не жалел, хотя мы все знали, что пощады нам не будет, а только ждали, чтобы конец этот поскорее наступил.

Как прошла ночь, не знаю, потому что я, утомленный, не спавший несколько ночей, заснул крепким сном. Проснувшись наутро, я узнал, что человек тридцать за ночь куда-то увели. Уводили группами. Куда?..

Наутро оставшихся увели в деревушку Халупы, находящуюся в четырех километрах от Триполья, и посадили в просторную избу, где помещалось „волостное правление“.

Пришел к нам какой-то бандит, видно, эсер, и в течение часа читал нам лекцию о вреде коммуны. Мы знали, что нас должны расстрелять, и нам, конечно, было не до его напутственной лекции.

Под вечер открылась дверь, и раздалась команда: „выходи“.

Выпустили человек восемь и закрыли дверь. Их куда-то увели.

Прошло немного времени. Это повторилось. Тогда мы скорее почувствовали, чем поняли, что их увели навсегда.

Постепенно начали уводить еще. Ожидание становилось мучительным. Хотелось конца. Я стал у самых дверей и, когда под грозным роковым окриком открыли дверь, вышел первым. За мной выпустили еще пять товарищей. Нас поставили вдоль стены и стали связывать попарно, рука к руке. Рядом со мной стоял Володя Дымерец. Я знал, что нас поведут к Днепру. Как прекрасный пловец я был уверен, что это меня спасет. Меня и Дымереца связывал старый крестьянин с рыжей бородой. Не знаю, почему, но я чуть ли не с плачем просил его, чтобы он связывал наши руки не крепко, говоря, что у меня рука болит.

Нас было три пары, связанных рука к руке. На каждую пару шел один бандит-зеленовец.

Темнело. При повороте перед нами открылся Днепр.

— Ну, коммунарики, теперь вы поплывете, — прошипел шедший позади нас зеленовец.

Предчувствие сменилось уверенностью. Подошли к берегу. Я и Дымерец были еще в верхней одежде, и бандит приказал нам раздеться. В то время, когда я одной рукой, дрожащей от волнения, снимал брюки, я видел, как другие два зеленовца прикладами бросали в воду остальных наших товарищей. И когда те барахтались в воде, зеленовцы по ним стреляли.

Раздевшись, мы, не ожидая приказания нашего бандита, бросились бежать в воду, развязывая по дороге телефонную проволоку, связывавшую нас рука к руке.

Мы оба умели хорошо плавать. А в воде мы уже очутились развязанными. Зеленовец, не спеша, подошел к берегу, приложил к плечу винтовку и начал в нас стрелять. У меня появились нечеловеческие силы. Я уже больше нырял, чем плыл.

— Фастовский, я ранен! — крикнул мне плывший рядом со мной Дымерец, у которого из уха текла кровь.

Не успел он это проговорить, как другая пуля пробила ему затылок. Я только успел заметить фонтан крови и почувствовал, что мне в лицо ударили куски его окровавленного мозга. Он пошел ко дну… Из всех шести на поверхности плавал только я один — все были перестреляны.

Зеленовцы стреляли уже только по мне, но было темно: на прицел они взять не могли, а течение успело меня далеко унести.

Пули свистали кругом меня. В момент ныряния, когда голова была под водой, а спина над ней, шальная пуля отхватила кусок мяса у меня на спине. Я только почувствовал, что меня что-то обожгло…