Чтение онлайн

Ничего не скажешь, старика я здорово обидел. Но, если бы он и в самом деле хотел отомстить, неужто он не придумал бы ничего другого, чем отдать «моррис» и мотоцикл? Когда-то не хотел, а потом, спустя полтора года, решил, что время пришло. Может, это и не месть вовсе, а просто добрый знак — и он больше на нас не сердится? Раз он сам сюда приехал, значит, хотел нас увидеть. А если он хотел нас увидеть, то не для того, чтобы устраивать здесь свалку. Брэдли сцен не любит.

Позвонила Кася, какие-то срочные снимки не получились, нужно повторить, вернется поздно. А я ей на это ничего не сказал, оделся и пошел в гости к одному старику, мы с ним познакомились еще в доме у Франтишека. Всю зиму он ходил в башмаках на деревяшках и с непокрытой головой. Говорят, раньше он был богатый. Зато теперь у него богатый внутренний мир. Живет на пособие для бедных. К Франтишеку пришел за пожертвованием для каких-то сопливых сирот, но не застал дома, Кася напоила его чаем. Из Польши его поначалу занесло в Казахстан, потом он попал в армию Андерса, хлебнул вдоволь всякой военной экзотики, долго скитался, пока наконец не осел в какой-то трущобе возле Санкт-Панкраса. Судьбой доволен.

И еще как-то раз, когда я поджидал миссис Маффет возле Хэрродса, я увидел его на улице, он стоял, глазел на витрины, дай, думаю, подвезу — Маффет все равно раньше, чем через час, оттуда не выйдет. Злой я был в тот день как черт, все никак не мог понять, зачем и почему я очутился здесь, среди этих страусов, вместе с моей Изольдой, с сомнительным прошлым, с матерью где-то там на луне, без всяких видов на жительство, с больной спиной и с гитарой. Почему-то я этому бродяге много всякого наболтал, а больше всего про Изольду. А он сказал мне тогда одну умную вещь: «Главное, не внушай себе, что ты там, где тебя нет. Все себя изживает, и дело и место, а человек должен идти вперед». Мне эти слова теперь вдруг вспомнились. Он был дома, ничего не делал. Я спрашиваю: «Что слышно?» А он отвечает: «Глас божий». Я думал, он под мухой, но нет, ничего подобного. «И что же вам глас божий поведал?» — спрашиваю. «Он поведал, что нет гибели живому, живое меняется, но не гибнет. Польша не погибла, а изменилась, и ты, парень, меняйся, это лучше, чем погибнуть. Не внушай себе, что погиб. Женщину отдай мужу, ведь и он тоже изменился, не думайте, что вас больше нет, надо идти вперед. Лучше даже солгать, чем погибнуть».

Я стою перед ним как болван, в его клетке присесть негде. Спрашиваю: «Значит ли это, что и память не нужна? Что все, что было, надо похоронить и забыть?»

А он здоровенной иглою, наверное, сапожной, зашивает дырку в рукаве и говорит: «Похоронить — да, позабыть — нет». Я выскочил от него как шальной. Прихожу домой. Кася дома, готовит ужин.

— Кася, — говорю я, — давай заглянем в гараж.

Она ресницами хлопает.

— В гараж, зачем в гараж?

— Пойдем, прошу тебя, увидишь зачем.

Она испугалась:.

— Нет, Михал, не надо! Я ничего не хочу видеть! Опять будут какие-нибудь часики.

Я чуть не заплакал. Совсем моя Изольда в меня не верила. Я схватил ее за руку.

— Пойдем, говорю тебе, не пожалеешь. — И она пошла, как на казнь.

Мы просидели в машине, наверное, до рассвета. Кася плакала. Согласилась, что надо что-то менять и что здесь я все равно не буду учиться. Сказала: «В конце концов я стольким обязана Брэдли. Пусть и ему от меня…» — и уснула, склонив голову мне на плечо.

Я отворил дверцы, зажегся свет, и только тут я увидел, что я с Касей сделал… От нее осталась половина. Ничего удивительного, что теперь она сходит за четырнадцатилетнюю. Но под глазами и возле губ у нее тени, словно ей под сорок. Я отнес Касю домой. В кухне чад. Вода выкипела, картошка сгорела, кастрюля потрескалась. Отворил окно. Просидел до утра, пока молочник не загремел бутылками. И Кася проснулась.

— Михал, ты здесь?

— Спи, Кася, я здесь, — отвечаю. Но вообще-то меня уже не было.

За долгое время своих скитаний Михал написал мне всего один раз, хотя я отправила ему, по крайней мере, десять писем, которые Франтишек со свойственной ему обязательностью, должно быть, всякий раз пересылал. В том единственном письме, полученном мною месяца три назад, он просил не принимать всерьез сообщений Франтишека, этот старый гриб, как новорожденный, видит все вверх ногами. Михал уверял меня, что счастлив и справляется с жизнью.

Но радость моя была недолгой. Через несколько дней ко мне явилась Ребекка, ей не терпелось узнать, известно ли мне, что мой Тристан «выпал из образа», в порыве ревности бросился на Изольду с ножом. Сообщив все это, она попросила налить ей коньяку и выпила за здоровье «нового Отелло, по ошибке родившегося Тристаном».

— Но откуда вы это взяли? Кто распускает такие чудовищные сплетни? — возмущалась я.

Ребекка многозначительно молчала.

Ее выдала Элен, по секрету она сообщила мне, что у Ребекки есть в Лондоне знакомая, большая поклонница таланта какого-то художника-югослава, приятеля Михала. Все сведения поступали от него.

На другой день, когда я в полном смятении размышляла, как мне быть, перед домом остановился мотоцикл — Роберт Стивенс напросился на чашку кофе. Разумеется, в разговоре мы не могли обойти Брэдли. С тех самых пор, как Фредди познакомил меня с Робертом, еще задолго до появления профессора в Пенсалосе, я была наслышана про школьные годы двух знаменитых мужей. Роберт с детства восхищался Джеймсом Брэдли и ненавидел его. Сочинения того и другого постоянно зачитывались в классе, с тем чтобы оттенить неточности и преувеличения в работе Роберта. Имя профессора невольно связывалось у меня с непогрешимостью.

Позднее, когда Михал поселился в Труро, на приемах у Брэдли я не раз наблюдала, с какой радостью автор черных романов ждал предстоящего скандала: как из отдельных взглядов, недомолвок, догадок пытался возвести строение, которое должно было рухнуть вместе с непогрешимым Джеймсом. После отъезда молодых в Лондон наш разговор в булочной был великим триумфом Стивенса. Я была задета за живое и с тех пор избегала «самого зловещего из всех баронов».

Стивенс похвалил кофе, отпил несколько глотков ликера и с довольным видом потер руки.

— Ну и как? — сказал он радостно. — Теперь вы убедились, кто был прав? Джимми уверял, что любовь на лондонских мостовых скоро зачахнет, что вся эта история не стоит выеденного яйца. А я говорил: заблуждаешься, почтенный старче! Секс немыслим без острых ощущений, ревности, борьбы… Настоящие Тристан и Изольда расстались именно потому, что в лесу Моруа они, как мопсы, изнывали от скуки. Лондон совсем не похож на Моруа даже для изгнанников, и я как в воду глядел. Кэтлин не бросила Михала, хотя он чуть было ее не зарезал и чудом не угодил в тюрьму за контрабанду с часами. Их роман действительно имеет большое и красивое будущее. — Стивенс оскалил свои искусственные зубы. — Вас это огорчает? Вы недовольны? Но все прекрасное растет как на дрожжах, попирая законы.

Он обвел взглядом мою комнату и уставился на набросок Руо «Снятие с креста», эта картина была, пожалуй, самой ценной из всех, что оставил мне Фредди.

— Крест? Пытки? — выкрикивал он. — Однако вы повесили эту картину на самом видном месте, вы любуетесь ею… Христос взбунтовался против фарисеев. Не правда ли? У него был роман с человечеством, и ему пришлось страдать. Этот мученический христианский роман продолжается уже две тысячи лет. И доброхоты воспевают его на все лады, не так ли?

Сравнение Михала с Христом, а Изольды с человечеством не показалось мне убедительным, мысль о бесконечности их страданий вселяла уныние. Но все же я была благодарна этому сплетнику за добрую весть, стало быть, Михал не лишился своей Каси. Контрабанда? Это звучало изысканней, чем кража, а главное, не кончилось тюрьмой. Мы еще немного поболтали о пустяках. Наконец, раздраженный моей тупой неподвижностью, Роберт поднялся с места.

— Все-таки романтичные женщины порой ведут себя очень странно, — прошипел он напоследок. — Вам следовало бы радоваться, что ваш сын на голову выше Тристана, который был изрядной размазней!