Чтение онлайн

Во время пикника им пришлось плохо. От них требовалось сидеть на траве, трава была пыльная, а древесные стволы, к которым им предлагали прислониться, по-видимому, не подвергались чистке в течение многих недель; поэтому они разостлали носовые платки на траве и уселись на них, прямые как свечки. Кто-то, пронося мимо на тарелке пирог с мясом, споткнулся о древесный корень, и начинка так и брызнула во все стороны. Хотя на них ничего не попало, однако этот случай навел их на мысль о новой опасности и взволновал их; после этого, как только кто-нибудь передвигался поблизости с чем бы то ни было способным упасть и испачкать их платья, они следили за ним с возрастающим волнением, до тех пор пока тот не садился обратно.

— А ну-ка, девицы, — бодро сказал им наш приятель Нос по окончании еды, — пожалуйте сюда перемывать посуду.

Они не сразу его поняли. Когда же им удалось уразуметь, в чем дело, они выразили опасение, что не сумеют этого сделать.

— О, я живо вас научу, — воскликнул он, — этоочень забавно! Ложитесь на… я хочу сказать, наклонитесь над берегом, понимаете ли, и полощите посуду в воде.

Старшая сестра выразила опасение, что у них нет подходящей одежды.

— Ничего, сойдет и эта, — сказал он беззаботно, — вы только подоткните подолы.

Мало того, он заставил их это сделать. Он пояснил им, что в этом-то и заключается главная прелесть пикника. Они сказали, что это очень интересно.

Теперь, когда я все это обдумываю, мне приходит на ум — а что, если этот молодой человек вовсе не был таким тупоумным, как нам казалось? Что, если он… да нет, быть не может: в нем было столько ребяческого простодушия!

Гаррис выразил желание высадиться в Хэмптон-Корте, чтобы посетить могилу миссис Томас.

— Кто такая миссис Томас? — спросил я.

— Почем я знаю! — отозвался Гаррис. — Она дама, у которой смешная могила, и я хочу посмотреть ее.

Я запротестовал. Потому ли это, что я не устроен так, как следует, но дело в том, что самого меня никогда не тянуло к могильным плитам. Я знаю, что, приехав в какой-либо город или деревню, приличия требуют, чтобы вы тотчас мчались на кладбище изучать могилы; но я всегда отказываю себе в этом развлечении. Мне не интересно плестись в темных и холодных церквах по пятам запыленных стариков и прочитывать эпитафии. Даже вид кусочка потрескавшейся меди, вправленного в камень, и тот не дает мне того, что я называю истинным счастьем. Я возмущаю почтенных старых пономарей невозмутимостью, которою умею облечься перед самыми душераздирающими надписями, и недостатком интереса к истории местного помещичьего рода, тогда как мое нетерпение выбраться вон оскорбляет их лучшие чувства.

В одно золотое утро солнечного дня я стоял, прислонившись к низкой каменной ограде деревенской церкви, и курил, и впивал тихую, спокойную радость, разливавшуюся от чарующей, мирной картины: старая серая церковь с ее густым плющом и любопытным портиком резного дерева, белая дорожка, вьющаяся вниз с холма между двух рядов высоких вязов, выглядывающие из-за аккуратных изгородей крытые соломой хижины, серебряная река в ложбине, лесистые холмы вдали…

Очаровательный был вид! Нечто идиллическое, поэтичное — он вдохновлял меня. Я почувствовал себя великодушным и добрым. Мне захотелось никогда больше не быть злым и грешным. Приеду и поселюсь здесь, думалось мне, и никогда больше не стану делать зла, и буду вести безгрешную, прекрасную жизнь, и отращу себе серебристые седины, когда состарюсь, и все такое прочее.

В эту минуту я простил всем своим родным и знакомым их зловредность и греховность и благословил их. Они не знали, что я благословляю их. Они продолжали идти путем погибели, не подозревая о том, что я делаю для них в далекой, заброшенной деревушке; но все же я сделал это, и сожалел, что не могу известить их о том, ибо желал их осчастливить. Я весь погрузился в эти великие и праведные мысли, как вдруг мои грезы были нарушены резким пискливым голосом, выкрикивавшим:

— Ладно, сэр, ладно, иду, иду. Все в порядке, сэр, потерпите!

Я поднял голову и увидел, что ко мне через кладбище ковыляет лысый старик с большой связкой ключей, позвякивавших на каждом шагу.

Я с молчаливым достоинством сделал ему знак удалиться, но он продолжал приближаться, вереща на ходу:

— Иду, сэр, иду. Хромаю ведь немножко. Нет уж прежней лихости. Сюда, сэр.

— Ступайте прочь, несчастный старик, — сказал я.

— Я спешил как мог, сэр, — отвечал он. — Моя хозяйка только сию минуту вас увидала. Ступайте за мной, сэр.

— Ступайте прочь, — повторил я. — Оставьте меня, не то я переберусь через стену и убью вас.

Он оторопел.

— Разве вы не хотите посмотреть могилы? — спросил он.

— Нет, — возразил я, — не хочу. Я хочу оставаться здесь, прислонившись к этой старой выветренной стене. Ступайте прочь и не беспокойте меня. Я битком набит прекрасными и высокими мыслями, и хочу так и остаться, потому что это дает мне приятное и праведное чувство. Нечего вам шататься здесь, и выводить меня из терпения, и вытеснять лучшие мои чувства этими вашими могильными россказнями. Ступайте прочь и найдите кого-нибудь, кто бы вас дешево похоронил, я оплачу половину расходов.

С минуту он был ошеломлен. Он протер глаза и усиленно всмотрелся в меня. Вроде человек как человек. Он никак не мог понять, в чем дело. Тогда он спросил:

— Вы ведь не здесь живете? Вы приезжий?

— Нет, — сказал я. — Если бы я жил, то вы бы уже здесь не жили.

— Значит, — сказал он, — вы хотите повидать памятники — гробы схороненных людей, понимаете ли, могилы?

— Вы шарлатан, — ответил я, воодушевляясь, — я не хочу видеть могил — ваших могил. На что они мне? У нас есть свои могилы, у нашего семейства. Да один только памятник дядюшки Поджера на кладбище Кенсэл-Грин, ведь это слава всего прихода! А в склепе моего деда в Бау помещается до восьми посетителей; тогда как у моей внучатой тетушки Сусанны кирпичный памятник на финчлийском кладбище, с барельефом на плите в виде кофейника и шестидюймовой дорожкой вокруг из лучшего белого камня, за который заплачены фунты и фунты. Когда мне нужны могилы, вот куда я иду веселиться, — мне не нужны чужие могилы. Когда вас самого похоронят, я приду взглянуть на вас. Вот все, что я могу для вас сделать.

Он залился слезами. И сказал, что поверх одного из памятников имеется обломок камня, изображающего, по мнению некоторых, часть человеческой фигуры, а на другом высечены слова, которых никто никогда не сумел разобрать.

Я оставался неумолимым. Тогда с сердечной тоской в голосе он сказал:

— Не придете ли вы хоть посмотреть историческое окно?

Я и этого не захотел смотреть, и тогда он пустил в ход последний свой козырь. Он придвинулся поближе и хрипло прошептал:

— У меня внизу, в склепе, парочка черепов, придите посмотреть их. Ну, хотя бы пойдите посмотреть черепа! Вы человек молодой, разъезжаете для своего удовольствия, вам же хочется чуточку повеселиться. Идите же, посмотрите черепа.

Тогда я повернулся и поспешил прочь, слыша, как он кричал мне вдогонку:

— Ах, да придите же посмотреть черепа! Вернитесь посмотреть черепа!

Гаррис, однако, души не чает в памятниках и могилах, и эпитафиях, и надгробных надписях; и мысль, что ему не увидать могилы миссис Томас, привела его в неистовство. Он сказал, что мечтал о могиле мистрис Томас с первой минуты, как только зашла речь о прогулке, объявил, что не стал бы участвовать в ней, если бы не надежда увидать могилу миссис Томас.