Чтение онлайн

– И Нил Сорский был, и жизнью своей доказал, что жить иначе можно. Ты, - Славка усмехнулся, - сам попробуй своим крестьянам волю дать.

– Братие не допустит...
– пробормотал брат Онуфрий, - привыкши оне к сытости... На настоятеля уже зуб точат, что не позволяет им в праздности пребывать.

– Чиво-чиво?
– это уже Костин голос, - на пахана хвост задирают? Так ты мне скажи, мы там быстро благолепие наведём!

Саня в этот момент заваривал себе кофе.

– Челобитную владыке отписали, чтобы настоятеля другого прислал. Не по нраву им, виш ли, строгости по уставу.

– А что владыко? Попустительствует?

– Не знаю. Может пришлёт нового настоятеля, а может и не пришлёт.

– Пойдём-ка на крылечко, бледнолицый брат мой, перекурим и поговорим. Ты мне объяснишь, как это всё происходит.

Саня зашёл в горничку, плюхнулся на лавку и прихлебнул кофе.

– Что Онуфрий хотел?

– Тебя наслушался, книжек начитался и вот сумления его взяли, что вроде бы неплохо бы где-то местами народу свободу дать. Хорошо хоть ко мне зашёл, а не попёрся сразу проповедовать, - буркнул Славка, - нестяжатель новоявленный.

– А ты-то что осерчал?

– Да так... Ляпнет где-нибудь неподумавши, и отправится на Соловки. А мы за ним паровозом ещё куда-нибудь.

Вернулись с крылечка Берёзов и келарь. У Кости на лице блуждала многозначительная улыбка. Не иначе опять что-то противозаконное или асоциальное выдумал, - содружество абстиненции и Костиной фантазии иной раз рождало всякие непотребства. Онуфрий немного повеселел. А Славка продолжил лечить келаря:

– Нужна ли та свобода всем - вот главный вопрос. И, если хорошенько подумать - то не всем. Некоторым и так хорошо, иной жизни они не знают, и знать не хотят. Ты, главное, то, что надумал - не вздумай говорить хоть кому-нибудь. И уж не вздумай записывать.

Онуфрий обиженно засопел:

– Так то понятно, что негоже с кем попало разговаривать.

Славка добавил:

– Вот и хорошо. Ты через недельку подъезжай, поговорим предметно.

– А когда мельницу делать будем?
– тут уже брат келарь обратился к Сашке.

– Так ты с Трофимом договаривайся, его люди работать будут. У меня всё готово. Мне три рубля за работу заплатишь и за подшипники пять рублей.

– Сколько?! Они что, золотые?

– Да, пять. Поверь, по себестоимости отдаю. Да кроме того я же даю пожизненную гарантию на три года.

Онуфрий тяжело вздохнул. Пожизненная гарантия - это хорошо, но восемь рублей! Где ж такие деньги взять? Однако он засобирался.

– Поеду я, - удручённо сказал он, - проведать надо Фёдоровку.

– И что, даже чаю не попьёте?
– пошутил Саня, а Славка добавил:

– Давай, брат во Христе, не побрезгуй, позавтракай с нами, никуда не опоздаешь.

Костя для убедительности хлопнул Онуфрия по плечу, отчего у того колени подогнулись и он плюхнулся на лавку.

После лёгкого завтрака брат келарь засобирался по делам. Саня сидел, задумчиво уставившись в потолок.

– Ты чё это?
– обеспокоенно спросил его Слава, - хмель не выветрился?

– Томление в грудях какое-то нездоровое, - пожаловался Сашка, - набрали всяких дел, аж подумать тошно. За что хвататься? И только-только первый этап до ума довёл, да и то не до конца. А тут это вот ещё, с этой экспедицией, прости господи, ни в звезду, ни в Красную Армию. Ладно, мне в Александров надо, у меня сегодня учёба с трофимовскими. Ты у моих младших проверь арифметику, а то я не успеваю.

Костя лениво листал какую-то книжку.

– Если б я учился по такой грамматике, - он постучал пальцем по открытой странице, - я бы тоже из школы сбежал. Несмотря ни на что.

Костя кинул на стол книжку и ушёл в свою каморку, Саня упылил к своим ученикам, но покоя не было. Если день начался с визитов, так это верная примета, что гости будут толочься до вечера. Прибыл собственной персоной купец Игнатьев, лично посмотреть на тех болезных, которые готовы снова купить у него персицкие штучки, заодно пронюхать, что же такого из них можно поиметь. Заодно провентилировать, можно ли дальше гнуть ту же цену, или накинуть ещё пятиалтынный с фунта. Однако вымелся он часа через два, ошарашенный объёмом заказов, но с твёрдым Костиным мнением, что жить с такими запросами - это гневить Господа, который, как всем известно - совсем не фраер. Но его, Игнатьева, примут с распростёртыми объятиями, если он привезёт цинк, сурьму, шёлк, нефть и хлопок. И всё это в неограниченных количествах и по божеской цене. Опять-таки, корил себя купчина, так и не понял он, зачем же этим странным господам нужны все эти вещи.

Чуть позже Гейнц втолковывал Косте на смеси русских и немецких слов:

– Не надо торопиться, ты не Sprintficker*, когда подделываешь завещание, надо правильно выбирать чернила и не скупиться. Мне из Нюрнберга пришлось бежать, потому что не хватило денег на нужные чернила, - с совершенно серьёзным видом вещал он.

Костя рассмеялся:

– Не боись, у меня всё учтено.

Кто-то упражнялся в расписывании собственной подписи. Любовался, видимо кудрявыми завитками на четвертинке бумажки, и вот Костя решил этое самое изобразить. Не сказать, что получалось плохо, но всё равно, до идеала было далеко.

______ ________

* - спринтер (нецезурн)

– Надо поближе к Нижнему перебираться, иначе нам доставка в копеечку влетит, - резюмировал Славка.

Не успел Игнатьев выехать с села, как нарисовалась соседка Собакина. И нет, чтобы идти к Анне Ефимовне дальше давить слезу за своё несчастное бытьё, так с обличающим видом докопалась до Славки, что, дескать, бросил в неведомой дали любезного её сердцу Ефим Григорича. Косте тоже досталось. Анна Ефимовна не вышла к гостье, беременность протекала тяжело. И эта, наконец, умелась.

Славка с Костей сидели и лениво продолжали переругиваться, всё никак не могли закончить начатый ещё в дороге спор. До этого они спорили до хрипоты, выясняя, когда же, и нужно ли вообще вмешиваться в жизнь Петра II.

Славка настаивал на том, что если и встревать, не раньше 1729 года, когда у Петра начнётся кризис и он произнесёт что-то вроде того, что "он скоро найдет средство разбить свои оковы". И вообще, "у Романовых кровь порченая", - так он заявил, и был противником всяких таких действий. Костя возражал, всё же последний из прямых потомков, не хухры-мухры.

Костя считал, что Мыш должен стать лучшим другом цесаревича, опередив при этом Долгорукого, и перекрыв тому возможность развращать Петра. Вплоть до самых радикальных мер. Однако, понимая, что свинья всегда грязи найдёт, если к тому есть такая склонность, и то, что Иван всего лишь реализовывал тайные желания самого Петра, надеялся всё же на лучшее. В чём и постарался убедить Ярослава, оставляя Мыша, как мелкого диверсанта в тылу врага. Не зря Костя почти неделю грузил его, вколачивая основные принципы того, что должен будет сделать Степашка. Сможет ли Мыш это сделать в одиночку - неизвестно, но на этот случай у Славки с Костей имелся список лиц, не замаранных в преступлениях режима. Костя больше боялся того, что сам Мыш вот-вот войдёт в пубертатный возраст, и тогда туши свет. Что может получиться из золотой молодёжи, не видящей никаких берегов, он знал. "Убью", - думал он, - "вот только начнёт выкаблучиваться, так сразу и убью. И его, и всех этих князей с длинными руками. А Лизаньку, красотку несравненную, выкраду и отдам на поругание". Поругание ему виделось в самых завлекательных позах, а всегда, почему-то, в бане.