Чтение онлайн

– Просто только в книгах, дурачок, – Поварешка подмигнула Сашке и сунула ей в руки тарелку с супом и огромную деревянную расписную ложку. От супа вкусно пахло травами, и от узнавания к горлу подступили слезы: точно такой же суп ей готовила бабушка, когда Саша болела. – Ты, Революционерка, главное не проси его что-нибудь тебе прочитать, а то захватит и не отпустит.

– А почему не отпустит?

– Да он у нас, понимаешь, писатель. Родился такой, уже с листом бумаги и ручкой вместо пеленки. Как ни посмотришь, все сидит да строчит свою повесть, про гномов и эльфиек. Мечтает на этом денег заработать. Я ему сколько раз говорила, что если уж пишешь, то точно не ради денег и известности – должна же быть в произведении хоть какая-то идея, чтобы задуматься, о вечном там, об отцах и детях… Да что я рассказываю – наверняка в школе вы все это проходили.

– Ну, не скажи, у меня, вообще-то, есть идея, – обиженно возразил Писатель. – Я, между прочим, пишу новое прочтение Толкина! У меня даже свой Мордор есть! И эльфы! А ты, Поварешка, вместо того, чтобы девчонку вместо меня настраивать, могла бы дать ей почитать! А что, Революционерка? Хочешь почитать мою рукопись?..

– Да… наверное… – Саша откровенно растерялась. – А… а почему вы называете меня Революционеркой?

– А это Альберт Андреевич придумал, – охотно поделился Писатель, подсаживаясь к ней, поближе к костру. – Имена – штука сложная, запоминать долго, а вот прозвища… Если тебе дали прозвище, то ты член команды. Хотя вот Малахольного, которого мы на реке подобрали, я бы в жизни в команду не взял. Толку от него никакого, по-нашенски вообще не понимает… Зато повесть мою хорошо с ним обсуждать! Сидит, молчит, слушает и улыбается. И вообще, чего я перед тобой распинаюсь, на-ка, почитай!

В руках, закоченевших от холода, Саша держала черную толстую коленкоровую тетрадь. Расплывшиеся от времени чернила было невозможно различить, а то, что можно было прочитать, складывалось в какую-то полнейшую бессмыслицу.

«Отец умер еще до моего рождения. И тогда я начал бороться. Я решил отомстить за смерть отца оркам. Меня зовут Тауриэль. Тауриэль Бурерожденный. У меня голубые глаза и я рыжий. А еще у меня рост метр девяносто и вес восемьдесят килограмм: я худой, но качок. У меня большие мускулы, ведь я много тренировался. А еще у меня нет друзей. Они не хотят со мной общаться. Но это пройдет, когда я стану великим магом и отомщу за смерть отца»

– Очень интересно, – Саша улыбнулась Писателю. Тот, выхватив у нее рукопись, победно вскинул руки.

– Ха, а вот Революционерке понравилось то, что я настрочил! Видишь, Поварешка! Сейчас вот поем и продолжу писать, у меня там орки с эльфами воюют!

– Сначала посуду помой, Писатель!

– Не буду я мыть посуду! Я работник творческого труда! Такие, как ты, всегда притесняли настоящее авангардное искусство!

– Ты графоман несчастный!

– Я писатель!

Поварешка с Писателем все препирались и препирались, суп был именно такой, какой и должен быть: горячий, чтобы аж язык обжигало, с запахом лесных трав и с одиноко плавающей куриной ножкой, которая, как известно, в супе самая вкусная, зипун грел, трещали дрова в костре, который взметался высоко в небо, отгоняя темноту, и Сашке было так хорошо, как не было никогда.

– Эрик! – она заметила сутулую фигуру недалеко от обрыва. Вскочила с завалинки и понеслась вперед, чудом не свалившись.

Эрик стоял на краю обрыва и курил, наблюдая за тем, как плывут по небу редкие ночные облака. Не было больше в его взгляде этого страшного, непонятого безумия, только бескрайнее, чистое спокойствие.

– Саша! Я так рад вас видеть! Вы живы? Вы прошли через Город? – Эрик отчаянно сжал ее в объятиях, да так, что у Саши заболели легкие.

В первый раз в жизни ее обнимал так крепко кто-то, кроме бабушки с дедушкой. В первый раз в жизни кто-то действительно был рад ее видеть.

– Эрик, скажи мне, это сон или явь?

– Сон, Саша. И я так не хочу просыпаться. Здесь, среди Туристов, я нашел друзей. Я, правда, не очень понимаю, что они говорят, но иногда слушаешь не ушами, а сердцем. Иногда прикосновения и действия говорят куда больше, чем слова. Дома, в Нью-Йорке, у меня было огромное множество знакомых, но ни одного из них я не мог назвать другом. Всем им нужны были лишь мои слава и деньги. А теперь я здесь, курю дешевые русские сигареты вне пространства и времени, ем куриный бульон и мне так хорошо, как не было с того времени, как умерла моя Марта.

– Именно поэтому ты отказался подписывать договор? – тень догадки пошла по Сашиному лицу.

– Конечно, Саша. Как же иначе? Зачем вообще видеть осознанные сны, если вновь не сможешь увидеть того, кого любишь? Не сможешь прикоснуться к ее лицу, не зарыться носом в ее волосы, не пригласить ее на велосипедную прогулку… Не знаю, возможно, ты не поймешь, в конце концов, тебе всего тринадцать, но… Ладно. Расскажи лучше о том, как ты выбралась из Города.

Предвкушая очередную пятерку по английскому, Саша начала свой рассказ. Она говорила, говорила и говорила, стоя на краю Вселенной в сонной ловушке в джинсах, зипуне с чужого плеча и с тарелкой супа в руках. Эрик слушал внимательно, качая головой. После рассказа об Ане он закурил.

– Знаешь, меня тоже травили в школе, – он улыбнулся. – Мои стихи читали перед всем классом и смеялись над ними. А теперь я известен на всю Америку, моя группа собирает стадионы, а где те, кто смеялись надо мной? Иногда я просыпаюсь от того, что мне снятся кошмары. Что я снова в школе. Иногда, если я вдруг встречаю на улице кого-то, напоминающего моих одноклассников, я пытаюсь сделать все, чтобы они меня не заметили.

– Я тоже.

– Это совершенно нормально, понимаешь? Надо просто потерпеть. Перетерпеть все эти школьные годы, как терпишь ужасно длинный урок, а потом делай, что хочешь, гуляй, с кем хочешь, и никто никогда не будет тебя травить. Взрослые обычно этим не любят заниматься.

Они все говорили и говорили, обсуждая любимые книги, обсуждая рок-группы, которые они слушают – Аня называла их «дедушкиным старьем» и «нафталиновым никому не нужным бредом», Эрик же серьезно кивал головой и говорил, что слушал эти группы в детстве, когда был маленьким. Что эти группы сформировали его, как личность. Что нет ничего такого, что запрещало бы тебе слушать то, что хочется.

– Сашка! Сашка! – Альберт Андреевич шел к ним, как нечто неумолимое и серьезное. Как звонок с по-настоящему интересного урока. Как ужасающая надпись «Конец» после самого любимого фильма. – Тебе пора просыпаться. Надо идти в школу.

– Опять в школу? – к горлу подступили слезы. – Но я не хочу в школу, я хочу быть здесь, с вами! Хочу путешествовать по чужим снам и спасать людей из ловушек, хочу бороться с этими штуками из метро, хочу делать с вами все на свете! Почему обязательно надо просыпаться, зачем…

– Ну, чего ты, Революционерка, такая сильная девчонка, кремень прямо – и расклеилась, – Альберт Андреевич улыбнулся в усы. – Ну, иди сюда, обниму. Мы же не навсегда прощаемся: после дня всегда приходит ночь, после заката всегда будет рассвет. Мы тоже ложимся спать, чтобы утром проснуться в нашем, Настоящем мире, ходим на работу, учимся, а ночью, закончив все дела, засыпаем, чтобы проснуться здесь и совершить очередной заплыв. Мы обязательно встретимся, ведь это не задачка по математике. Мы во сне не граждане Государства, а это значит, что мы можем делать все, что захотим. Все возможно, Революционерка. Стоит только захотеть.