Чтение онлайн

Смотри-ка, совсем не больно.

Колыхнулась занавеска. За ней кто-то есть... Сейчас она отодвинется...

– Проснулся! Рагна, он проснулся!

Её глаза похожи на два больших цветка... Кто ты, незнакомка? Я не знаю тебя...

Большой одноэтажный дом, как и все дома в поселке, стоит торцом против ветра. Его столбы и стропила из дерева, промежутки между ними густо заплетены прутьями ивы, снаружи и внутри густо обмазаны глиной. Венчает дом большая крыша из тростника и соломы. Ограда вокруг дома - чтобы крышу не объедали козы. Коров, овец и коз помещают тут же, в южной части дома, а очаг, на котором готовят пищу - в северной. Во дворе почти без перерыва пылает большая костровая печь; горшки, сырые и обожжённые, стоят под навесом.

Рагна, востроносая старуха с необычно живыми и молодыми, блестящими чёрными глазами, принесла и поставила на стол тарелку крапивного супа, к нему - горячую пшеничную лепешку и, в особой тарелочке - немного порубленной с чесноком и залитой простоквашей ливерной колбаски.

– На, поешь-ка, паренёчек. Как там твои ходилки? Не отвалились ещё? Ты осмотрела его, а, Тайра?

Та, кого она называет этим именем, (а слово "тайра" по-тагрски означает "ящерка"), прислонилась к одному из столбов хижины. Она покусывает прядку волос и с усмешкой и вызовом глядит на Тинча. Ей всего-то лет четырнадцать-пятнадцать, однако формами она походит на взрослую девушку. Её лицо можно назвать чересчур смуглым для жителей Тагр-Косса. Небольшой, чуть приплюснутый нос, чувственные губы, чуть опущенные вниз уголки рта; под узкими серпиками бровей - огромные глаза - миндалевидные, широко раскрытые, насмешливые... В накинутом на голову пуховом платке, одетая в широкое бесформенное платье, она, в первую минуту кажется Тинчу безобразно толстой, почти уродливой. Но в это время Тайра прекращает, наконец, выжидательно покусывать свои, ниспадающие из-под платка тёмно-каштановые волосы и изящной кошачьей походочкой направляется к постели больного.

4

Тинч ощутил прикосновение ко лбу всё той же ладони.

– Всё в порядке, жара нет, - низким, взрослым, совсем не девчоночьим голосом сказала Тайра.
– Ну-ка, поглядим, как там поживают твои ноги.

Она приподняла одеяло и Тинч увидел, что стало с его ногами. Точнее, самих ног он не увидел - только мягкие лубки, сплетенные из прутьев.

– Сколько дней я так... валяюсь?
– спросил он.

Тайра подняла пять пальцев и два. Неделю!

– А как же я...
– поперхнулся, покраснев Тинч. Показал в воздухе указательным и средним пальцами - как будто пошёл.

– А так, - и Тайра, улыбаясь, достала откуда-то из-под одеяла бурдючок с широкой глиняной горловиной.

– Как захочешь - вот, теперь сам.

Тинч хотел было сказать что-то, но вместо этого махнул рукой - что уж там!
– и потянулся за ложкой. Рагна и Тайра помогли ему приподняться и, подтянув заплетённые в прутья ноги, сесть на постели. С непривычки немного закружилась голова, рядом - близко-близко - мелькнуло лицо Тайры.

Её волосы приятно пахнут чем-то, кажется - ореховым маслом.

– Подкрепись немного, потом позовешь кого-нибудь из нас, - наказала девочка.
– Сейчас тебе много есть нельзя, зато можно пить простоквашу. Попробуй, это вкусно!

Спустя три дня с ног сняли лубки, убрали овечью шерсть, размотали пропитанные бальзамом бинты, и Тинч впервые за эти десять дней увидал свои "ходилки" - жёлтые от сходивших кровоподтеков, худые, с повисшими, не подчиняющимися хозяину мышцами. Тайра - или Тайри, как теперь по-дружески называл её Тинч - осторожно, мягкой мочалочкой протёрла и прощупала каждый суставчик, не забыла ни одну, самую малую косточку.

– Пошевели-ка пальцами.

Это можно. Это я привык. И не больно совсем.

– Что-то туго идет. А так попробуй.

Она как-то по-особому захватила его ступню. Теперь было больно. Тинч не выдержал, дёрнулся. Даже очень больно.

– Понятно. Это надо будет размять. Больно? Пускай. Болит - значит заживает... Разминать сам будешь. Не разомнёшь как надо, придется костыли покупать. Понял?

Говорила она с каким-то странным акцентом, не то келлангийским, не то элтэннским. Везет мне на иностранок, усмехнулся Тинч.

– Ты чего это ухмыляешься?

– Да так... Вам заплатили за моё леченье?

– Заплатили сполна, не бойся. Ты у нас даже выгодный... Теперь давай-ка присядем. Вот так. Смотри внимательно.

Она усаживается напротив, на плетёном стульчике, на коленях у нее дощечка, к ней приколот листок бумаги, на котором нарисованы по кругу буквы.

– Положи ладони. Или просто возьмись руками. Так.

Они сидят, прижимаясь колени в колени, и это непривычно для Тинча.

– Теперь смотри точно в центр, на эту большую чёрную точку.

Она глубоко вздыхает, на миг прищуривает глаза, после чего округлым жестом, словно взмахнув крылом, помещает правую ладонь посреди круга. С этого момента её рука превращается в самостоятельное существо. Приподнимаясь на указательном пальце, она с шорохом скользит по шершавой бумаге, перебегая от буковки к буковке.

Тинч понял - из отдельных буковок слагаются слова, из слов - фразы. Тайра, как будто рука принадлежит вовсе не ей, с интересом вглядывается, что сообщит её указательный палец.

– Чего это ты?
– наконец, не выдерживает Тинч.

– Вопрошаю духов. Тихо, не мешай.

Палец с прежним упорством порхает от буквы к букве. Временами он останавливается, замирая там, где в круге крупно написано "ДА". В это время губы Тайры слегка шевелятся. Тинч понимает: она задала вопрос.

– Ишь, разговорился!
– хмурится она.

В конце концов, Тайра чуть наклоняет голову, словно бы прощаясь с кем-то невидимым и уронив руку с дощечки говорит:

– Всё! На сегодня хватит. Затылок не болит?

– Немного, - признается Тинч. У него и в самом деле слегка болит затылок и кружится голова.

– Это с непривычки. Пройдёт... Главное, они сказали, что кости целы, сухожилия не порваны, мышцы восстанавливаются. Тебя просто придавило... немного. Дней через десять плясать будешь!

– Как дней через десять? А работать?

– Вначале ходить научись, работяга!

Она расхохоталась, чему - непонятно... А глаза у нее - ну и глазища!

Вечером того же дня его навестили друзья с завода. Принесли с собой вещи, которые оставил Тинч - сапоги, стопку изрисованной бумаги, всякую мелочь. Принесли его деньги. Притащили с собой беднягу Клема, у которого горели уши.

– Ты уж прости его, Тинчи. Он всё это время сам не свой ходит. Мы и говорим: ты, дурила, Бога должен благодарить за то, что послал тебе такого друга. Сам покалечился, а товарища спас. Ты, как поздоровеешь совсем, приходи. Какую-никакую, работу подыщем...

Попили чаю на степных травах - мяте и ромашке, похвалили Рагну и Тайру, осведомились, не надо ли чего, степенно разошлись.

– Это кто, твоя девушка?
– Тайра держала в руке один из его рисунков.

Тинч пожал плечами, выражая ту мысль, что неплохо бы спросить, прежде чем шарить по чужим вещам. Однако, Тайру это не смутило: