Чтение онлайн

– Эвка!
– хмуро сказал Юрий.
– Ведь лезешь на рожон. Хорошо, я... Не все такие... Другой не простит...

– Чем же я пана Юрия могла обидеть?
– с дразнящей строгостью спросила Эвка.

Тут Юрий быстролетно задумался: действительно, чем?
– но и нашлось:

– Зачем, помнишь, коня напугала?

– Что я, волк, коней пугать?
– со смешком сказала Эвка, поводя плечами, отчего волной прошла рубаха по крепким грудям, и Юрию вспомнилось свое желание поцеловать сегодня Еленку в обход родительского надзора.

Чувствуя на губах загадочную сладость, он сказал почти примиренно:

– Кто тебя знает. О тебе разное говорят.

Да, мог быть мир, легко могли уйти они с этой поляны, ответь, например, Эвка так: "О ком не говорят, пан Юрий?" Но ответ на проявленную мягкость был совершенно для Юрия неожиданный:

– А ты, пан Юрий, отца спроси!

Упоминание об отце застудило Юрия именно грубостью намека на какие-то отцовские скрытые, обширные знания. Но уже решившись не спустить дерзость такого вызова, он сказал, защищая слабое свое место:

– Зачем? Сам не слепой!

– Не слепой, пан, да незрячий, раз с чужих слов живет.

– Все врут, да, Эвка?

– Может, и все. Правды боятся.

– А сама не боишься сказать, зачем коня напугала?

– Боюсь?
– Эвка движением плеч как бы отряхнулась от глупого предположения.
– Пан Юрий сказал, что хожу криво. Так я прямо пошла.

– А-а-а!
– протянул Юрий, прозревая, какой силы радость должна была испытать ведьма, когда его дернул в седле прыжком уступивший дорогу конь. И тихий победительный смешок, припущенный, верно, в спину для полноты гордого ликования, тоже услышался издалека и простучал камушками по сердцу, запуская в рост давний фундамент неприязни.

– Судьбу пытаешь?
– коротко спросил Юрий и сам удивился жестокости своего голоса.

– Зла в тебе, пан, много, - ответила Эвка.
– Вижу.

– Видишь - а дразнишь!

– Я пана не ищу, пан меня ищет.

– Дразнишь - вот и нашел!

– Слабый, пан, - отзываешься.

– Слабый, слабый...
– медленно повторил Юрий, словно оценивая, и с такой подспудной думой: что будь он пьян, любого человека зарубил бы за такие слова.
– Ну, а отец, Эвка?

– Слабый, как все вы... Чужой силой живете...

– Не очень ты благодарная, - укорил Юрий.
– Кабы не его к тебе слабость, тебя на куски порубила бы уже шляхта за темных дружков.

– Я, пан Юрий, не боюсь, - сказала ведунья.
– Кто меня тронет - сам отведает...

– Бесы убьют?
– насмешливо спросил Юрий, дивясь глубоко в уме такой слепоте веры в неминуемое возмездие: сколько зазря погублено и лучших людей - а с кого спрошено?

– Что мне сделает, то себе получит, - подтвердила Эвка точно прочитанную по глазам мысль.

– Скажем, - с потяжелевшей насмешечкой уточнил Юрий, - я тебя плетью переведу, так и меня плетью потянут?

– Да, плетью!

На дороге послышался быстрый топот Решкиного коня - все же искал приятеля недоумевающий победитель. Юрия пронизало спасительное, молитвенного смысла желание, чтобы Стась въехал на полянку или крикнул бы в лес - "Юрий!", вытягивая его из заклинившей, опасно закрученной беседы.

Но Стась проскакал, ничего не почувствовав, и кони, почуявшие друг друга, не обменялись почему-то приветственным ржанием.

– Значит, плетью?
– повторил Юрий, мучительно слушая удаляющийся перестук.

– Плетью.

– А если, скажем, я кулаком?

– Тогда кулаком.

– Кто? Бесы?

– Попробуй, пан Юрий, - узнаешь.

Юрий выхватил саблю и - руб! руб! руб!
– появилась в папоротниковом настиле дыра с темной под нею, как могила, землей.

– А если бы саблей погладил?
– сказал Юрий.
– Тогда как?

– Кто меня саблей погладит, - ответила Эвка со злой скукой напрасного объяснения, - того тоже сабля погладит!

– Попробовать, что ли?
– хотел пошутить Юрий, но слова вырвались с начальной хриплостью объявляемого приговора. Он поспешно добавил: - Да жалко!

– Нет в пане жалости, - сказала Эвка, не прощая вынутой сабли и показанного на стволах примера смерти.
– Хочется рубануть - пан боится.

Последнее слово, всегда Юрию ненавистное, обожгло его, на какой-то миг ослепив разум, и в этот миг сабля сама по себе взлетела, вспыхнула и наискось - от плеча к боку - впилась в Эвку. Пану Юрию увиделся прямой кровавый посек на белом теле, широко раскрывшиеся глаза и далеко в глубине зрачков - угасающими блестками опоздавшая мольба о жалости, добре и защите...

Вдруг Эвки не стало; это исчезновение ужаснуло Юрия; он побежал и долго бежал по лужам, не видя, что рядом рысит конь; наконец он почувствовал удары стремени о плечо, тогда он опомнился - в руке он держал окровавленную саблю, он бросил ее в воду, но сразу и поднял, крови на клинке не было - это успокоило его. Юрий отер саблю о кунтуш и всадил в ножны. С тяжелым усилием сел он в седло и, колотя коня, погнал в Дымы.

8

Ну, и что делать такому человеку, когда по выезде из злосчастного леса на божий солнечный свет у него пробудилась совесть. Может, никогда прежде она не пробуждалась, а так, из полудремы посылала таинственным своим орудием легкий сердечный укол или окрашивала в пунцовый цвет щеки, быстро, впрочем, и снимая этот признак мелкой провинности. Теперь же, поднятая к долгожданному делу, не обломанная в борьбе с хитростями ума, не загнанная еще сознанием в душевные закутки, набросилась она терзать душу Юрия с рвением молодого палача, впервые являющего свое искусство... О чем мечтает жертва, чувствуя на хрупкой своей плоти тяжелую, как гроб, руку такого мастера? Какой путь спасения открывается ей в чистилищном мраке пыточного подземелья? Бежать!.. Бежать и где-нибудь в зеленой долинке вблизи счастливого ручья улечься под раскидистым дубом, слушая говорок легкого ветра в нарядной листве, шепот воды с травой, далекую простую песнь пастушьей свирельки, и следить спасенными от кривого ножа глазами безопасное странствие белой тучки в ласковой синеве небес - и ничего более, только бы вырваться из разинутых пилообразных клещей...

Вот и пан Юрий твердил себе: бежать, бежать, удалиться от злодейского леса в недосягаемую глубину. Все равно - куда. В полк, в бой - и забыть. Выветрить этот страх скачкой, вином, угрюмым воинским делом. Мелькала мысль, что все это - и поляна, и Эвка, и взлет клинка, и безумный бег по лужам - привиделось в заколдованном воздухе старой дороги. Привиделось - и исчезло, как таинственно исчезла после удара Эвка. И никого он не встретил, и никакого разговора в явности не было - так, заснул он в седле и бежит сейчас от дурного, страшного сна. Но захваченная совестью память безжалостно подсказала, что нисколько он не спал и не в воздухе растворилась Эвка, а упала плашмя на землю, как раз в вырубленное в траве окно, то есть он как бы заранее, умышленно подготовил жертвенное место. О господи!.. Мелькала и такая обманчивая мысль: упала в папоротник, лежит там, никто не найдет, никто не видел, никто не узнает! Никто, да, - а сам?! Никто - если насмерть, а если нет? Поднимется, придет на двор - глядите! Как объяснить? Кто поймет? А Метельские, а Еленка... Нет, лучше сгинуть...

Тут нагнал Юрия приятель, круживший все это время по кольцу, как минутная стрелка, и задал жестами, за полной утратой голоса от волнения, вопрос: где тот был? Предпочел бы Юрий нож получить в сердце, на котором распластанно лежало черное Эвкино подобие, чем услышать этот уличающий вопрос. "Где был?" Просто ли отвечать? Где был - там уже нету, и знать никто не должен, где был.

– Заблудился, - сказал Юрий, придумывая, чем бы подкрепить для спокойствия товарища столь глупую ложь.
– И знаешь что...
– Он опять замолчал. Стась Решка почему-то перекрестился, и этот крест вывел Юрия из соблазна открыть правду, подсказав понятный и уважительный для Стася ответ.
– И знаешь что, - повторил он, уже примеривая выдумку к последующим поступкам, - панна небесная увиделась мне... смотрела на меня печальными глазами и указала рукой туда, и я понял...
– тут Стась опять перекрестился, а Юрий твердо стал на колею немедленного спасения.
– Я понял: она зовет, великая наша княгиня, родина в опасности, гетман Сапега с Шереметьевым будут биться, вся честная шляхта в полках, а мы пьяных волочуг хватаем, ездим к девкам плясать и пьем, словно мир заключили!