Чтение онлайн

Внутренний голос понял, что я досижу до конца, и стал вместо паники советы советовать: «Ты сюда ногу поставь, так руку подтяни». – «Отстань, – говорю, – если такой умный, сам и делай… Как советовать, так все чатлане, а как работать… И вообще, ты заткнешься уже или нет?!» Тут вон положено отпускать мысли и погружаться в спокойствие, а как я погружусь, если ты пристал как банный лист до пионерки, и зудишь под ухом безостановочно?

И вдруг… Занятие закончилось. Внутренний голос сразу успокоился и замолчал.

Душ, все дела… Выходим на улицу, и тут эта скотина мне и говорит:

– Хозяин, давай покурим, нельзя же благость сразу такими кусками хватать…

Вообще, внутренний голос – интересная штука. Как будто ты не один в самом себе живешь, а с кем-то… Может, даже с целой шайкой советчиков и «доброжелателей».

Какое «я» истинное и кто кому должен два раза ку делать, не всегда понятно, ведь на эти сущности ни желтые, ни малиновые штаны не напялены.

Прихожу как-то на тренировку. Разминаюсь. Смотрю, на тумбочке в силовой части спортзала лежит томик Чернышевского «Что делать?». Ну, думаю, ни фига себе тут народ, титаны мысли. Есть у нас там тренер Серега – мастер спорта международного класса, призер, чемпион и все такое, сто тридцать килограммов мышечного великолепия. Вот он, наверное, и заставляет своих птенцов приходить на тренировку не только с энергией тела, но и с энергией разума, дескать, настоящий пауэрлифтинг – это прежде всего мозги.

Подходит мужик (слегка уменьшенная копия Сереги), открывает Чернышевского, а там… не Чернышевский, а просто пустые листы для заметок. Внутренний голос сразу как заорет:

– Я же говорил, все качки тупые! Хозяин, зачем мы сюда ходим? Бросай это гиблое дело. Все тлен, Чернышевский никому не нужен, в современном мире бытие потеряло свой смысл, превратившись в симулякр. А в такой ситуации лучше уж просто бухать, чем изводить себя никому не нужными и бессмысленными потугами телесного.

– Вот ты жук, – говорю. – Тебе лишь бы ничего не делать, из любой мухи сразу «слона аргументации» высосешь, только бы не напрягаться. Не подавись слоном-то.

– Слон, между прочим, животное умное. Он в спортзал не ходит. Жрет и созерцает, созерцает и жрет. Бери пример, человечишка. И, кстати, внутренний голос у слона наверняка большой, упитанный и в почете. Никто его не гнобит и не останавливает по ночам в великом витальном порыве к холодильнику.

– Конечно, если тебе волю дать, я сам бы уже был, как слон. Короче, сгинь.

Подхожу поближе к качку, спрашиваю:

– Дневник? Тренировки записываешь?

– Ага.

– А зачем ручки две, да еще и разного цвета?

Мужик (в сто килограммов весом) смущенно улыбается и открывает «Чернышевского». В дневнике на левой стороне синей ручкой записаны упражнения и результаты. А на правой – красной ручкой – стихи.

Мне кажется, мы частенько напяливаем на других удобные ярлыки и на отдельных людей, и на события в целом. Так проще жить. Ну, а куда деваться? Невозможно все время быть осознанным, пытаясь проникать в суть всего встреченного. Качки всегда тупые, молодежь уже не та, а старики ничего не понимают в современной жизни.

Еду утром в лифте. Заходит молодой парень, в ушах наушники, шапка на пол-лица, взгляд в пол. Я про себя подумал: эх, молодежь, куда мир-то катится? Ни здрасьте, ни до свидания.

А потом вспомнил одну историю. Ехал я как-то в Нягань на поезде по делам. СВ, фирменный, все чинно-благородно. Улегся, воткнул наушники, поставил перед собой телефон и стал слушать лекцию по философии. Чего время-то терять? Появляется сосед, приличный такой дядька в возрасте, лет шестьдесят – шестьдесят пять. Поздоровались. И я дальше уткнулся в телефон и Хайдеггера.

Сосед устроился и давай пытаться со мной устанавливать полагающиеся по логике железнодорожного бытия социальные контакты. А я, по чесноку, не особо-то приветливый тип в обычной жизни, особенно, когда тут мозг занят идеей конца европейской философии.

Сосед задал один вопрос, второй, что-то там рассказывал, я односложными междометиями отвечал через раз. Наконец он выдохся и обиженно замолчал, буркнув себе под нос, что, дескать, вот она современная молодежь, ни мыслить не умеет, ни полноценно общаться, только и горазды, что свою попсу слушать и в гаджеты разные тыкать. А я, обрадованный самим фактом наступившего коммуникационного безмолвия, с удовольствием погрузился в Хайдеггера и онтологическую проблему зазора между бытием и сущим.

Тут лифт наконец-то доехал до точки отсчета и открыл двери. Парень поднял глаза, улыбнулся и сказал:

– Кстати, здрасьте. Читал ваш вчерашний пост. Это круто.

Все мы не без греха. Однако, совсем грустно, когда такое механичное оярлычивание превращается в ресентимент.

Ресентимент, ницшеанский термин, – это чувство враждебности к тому, что человек считает причиной своих неудач. Ну или неприязнь к тому, у кого, в отличие от тебя, все получилось. Причем эта неприязнь выливается в особую антагонистичную мораль.

Например, если человека постоянно на работе унижает начальник, то он начинает считать всех начальников козлами, а сам принцип иерархического управления порочным, вместо того чтобы или заняться повышением собственного профессионального уровня, или уволиться, или тупо дать в морду. Или пример с качком: если развит физически, значит, тупой, а я, хоть и с брюхом, зато умен до невозможности, пойду пивка бахну и позлорадствую над отсутствием мозгов у тех, кто гробит свою жизнь в фитнес-залах и на спортплощадках.