Тропинка к Пушкину, или Думы о русском самостоянии
Шрифт:
Томила тоска, душила обида, но жизнь сильнее нашего желания жить или не жить, и спорить с природой бесполезно.
По натуре я ленив, однако русского человека Бог наградил страстью. В ее огне я сжигал горечь и жажду мщения, работая по восемнадцать часов в сутки: завод, школа рабочей молодежи… Боже мой! Где только силы брались?
Тогда, у истоков шестидесятых, царицей моей жизни была философия. Я, ничтоже сумняшеся, готовился брать высоту философского факультета Московского университета. Ни о каком кольцевании браком и не думал после ледяного душа кержаков. Но господин случай снова распорядился иначе.
В последнее воскресенье февраля 1960 года на комсомольском вечере я пригласил на танец черноокую красавицу. Оказалось – не на танец, а на жизнь.
Сколько себя помню, моей первой поэтической любовью был Баратынский. В понедельник, в короткие минуты отдыха у электросталеплавильной печи, я повторял, как заклинание, строчки из его «Бала»:
Но как влекла к себе всесильноЕе живая красота,Чьи непорочные устаТак улыбалися умильно!Какая бы Людмила ей,Смирясь, лучей благочестивыхСвоих лазоревых очейИ свежести ланит стыдливыхНе отдала бы сей же часЗа яркий глянец черных глаз,Облитых влагой сладострастной,За пламя жаркое ланит?Иногда забывался и читал вслух. Не подсмеивались. Кстати (не в обиду другим будет сказано) сталевары – самый красивый рабочий народ. Интеллигентные, мужественные.
Известно: если вас демонстративно не замечают, значит вами всерьез интересуются. Но у нас игры не было. Видя нашу головокружительную любовь, окружающие, как могли, старались удержать нас от скоропалительных решений. Мне говорили: «Опомнись, пока не поздно! Она комсомольский работник, и жены у тебя не будет!» Ей говорили: «Квартиры нет, живет в общежитии, непрактичен, все книжки да книжки…» Мы, как могли, отшучивались, но решения не изменили.
Спустя две недели после первой встречи урожденная Цапова Валентина Васильевна стала моей женой.
Родом она была из-под Курска, закончила Харьковский библиотечный институт и по распределению очутилась в старом демидовском городе.
Мы прожили тридцать три года!
Свадьба вышла звонкая. Друзья приветствовали наш союз строчками Степана Щипачева:
Любовью дорожить умейте,С годами – дорожить вдвойне.Любовь – не вздохи на скамейкеИ не прогулки при луне.Все будет: слякоть и пороша,Ведь вместе надо жизнь прожить.Любовь с хорошей песней схожа,А песню нелегко сложить.Как в воду глядели, черти!
Первые десять лет пролетели стрелой: школа рабочей молодежи, университет, аспирантура, защита диссертации.
Рождались дети, появились первые седые волосы, а заветного (хотя бы скромного) благополучия, о котором мечтала жена, не было. Довольствовались участью культурных нищих: ставка учителя истории – восемьдесят рублей, ставка библиотекаря – не больше. Частные квартиры, переезды с места на место и наконец – клочок «земли обетованной»: десятиметровка на четыре души в воронежской коммуналке… Не жизнь, а сцены из романов Достоевского!
Валя стоически переносила испытания, ниспосланные отцами социалистического отечества. Мы были молоды, и было еще время для второго варианта судьбы.
А потом и этой надежды лишились, прикованные к регламентированному порядку жизни.
Теперь, когда жена ушла туда, откуда не возвращаются, я часто думаю о ней и повторяю вслед за Пушкиным:
И с отвращением читая жизнь мою,Я трепещу и проклинаю,И горько жалуюсь, и горько слезы лью,Но строк печальных не смываю…Кого винить? Себя? Судьбу?..
Я еще расскажу о черных днях, когда нечем было дышать, когда метался, как пастернаковский «зверь в загоне», а в висках, перекрывая соображения рассудка, пульсировало:
Окруженье все туже,Но, душа, не страшись:Смерть живая – не ужас,Ужас – мертвая жизнь.Это Прасолов, стихом поквитавшийся с неудавшейся жизнью перед самоубийством осенью 1973 года.
Украли жизнь. Сколько солнечных дней погасло, сколько корост наросло на сердце!
Да, конечно, «каждый выбирает по себе – женщину, религию, дорогу». Все верно. Но верно и то, что в юности наш выбор подражателен, основан на образцах, на идеалах. И чем чище и искреннее человек, чем неискушеннее в науке приспособленчества, тем больше у него шансов попасться на удочку краснобайского словоблудия лакеев власти. Попасться – и проиграть в борьбе за выживание, уступить место сильнейшему в извечной ситуации естественного отбора. Наверное, так получилось и у нас с Валей.
Перечитываю свой дневник за 1952 год. Мне шестнадцать.
«…Учиться! Учиться, помня заветы Ленина и Сталина… Не падать духом в трудные минуты, жить по совести, жить по-комсомольски!»
Получилось?
1959 год. Я – секретарь комсомольской организации сборочного цеха Уралвагонзавода. Строчки из дневника:
«Сегодня снова занимался коммунистическим воспитанием молодежи. Ну, ей-богу, парни дорого бы заплатили, чтобы избавиться от наставников! Но идея, идея! Землю рой копытом, но воплощай ее! Начинаю ненавидеть свою работу. Нет, убеждения не колеблются – не верю в методы».
После XX съезда партии кто не искал «чистого» марксизма-ленинизма? Искал и я. В неотправленном письме философу Владимиру Нестерову писал:
«Прочел трактаты Гельвеция «Об уме» и «О человеке». Наивен взгляд на просвещение как панацею от социального зла. Гельвеций остался пленником деизма, но его мысли о воспитании нравов, полемика с Руссо замечательны. «Золотыми» считаю страницы, где он умно и тонко обличает религию как источник невежества и лицемерия. Вы спрашиваете: чем привлекает марксизм? О, он притягивает, как магнит, но подлинный марксизм еще предстоит открыть».
Что ж, много воды утечет, пока пойму, оценю и… расстанусь с великим учением. Поводом и причиной (в одном лице) будет российская действительность.
Много спектаклей я перевидел за десять лет своей работы в комсомоле.
Помню, как в мою бытность первым секретарем Пластского горкома ВЛКСМ к нам в июне 1962 года приехала некто секретарь обкома. То было время «кукурузного безумия». О «царице полей» шумели на всех перекрестках.
Поехали в Поляновку, к молодому бригадиру Павлу Коровину. Замечательный парень, истинный сын земли. Повез он нас на свою плантацию. Едем, а по сторонам высокой стеной стоит озимая рожь – любо-дорого посмотреть. «Контролерша» из Челябинска залюбовалась и попросила притормозить машину. Вышла, с головой нырнула в молодой хлеб-да как закричит на все поле: