Чтение онлайн

А обезумевший северный ветер продолжает хлестать по лицу, обжигая ноздри горячим соленым туманом. Пролитая кровь… прерванная жизнь. Страшная, незнакомая сила, от которой не найти спасения, против которой бессильны клыки и когти, и остается только одно — прочь, как можно дальше от того места, где пируют духи смерти, чтобы не стать частью их трапезы.

Темный лес летит навстречу, мелькая стволами, и скрывается позади неверная тропа, а за плечами парит тот безумный слепой страх, что заставляет бежать, не чуя усталости…И только сердце отсчитывает частые, исступленно-глубокие удары: «быстрее… быстрее…».

Они были совсем непохожи на иртха, эти странные, призрачно-тонкие создания, в чьих широко распахнутых глазах плясали блики огня, охватившего бревенчатые стены. Рассыпается золой в горсти затейливое деревянное кружево, векам горячо — это неостывший пепел сожженного дома оседает на ресницах… а, может, слезы? А они все идут и идут, и ледяная сталь доспехов вскипает в отблесках пожара…И так странно бездушны отточенные движения смертоносных клинков: ни ярости, ни мрачного торжества, ни хмельного упоения боем — ничего, лишь молчаливый спокойный расчет, скупые и безукоризненно точные взмахи, неизменно встречающие каждую новую цель. Алые капли на светлых клинках…

Им нечего было противопоставить этой силе. Им, ни разу не державшим в руках оружия, не знающим, что такое причинять боль. Мощный удар, почти ломая пальцы, выбивает из руки неумело сжатый меч и следом — длинный нескончаемо долгий высверк отраженного пламени и вспышка боли. Тонкая рубашка, косым ударом рассеченная на груди, мгновенно тяжелеет от крови. Тело еще оседает в дымящуюся траву, а безжалостное лезвие продолжает свой путь, подобно порыву ветра в сухих стеблях тростника: падающие изломанные фигуры…искорки жизни, гаснущие в золоте глаз — точно неверное отражение звезд в стылом омуте подергивается рябью…Пепел и кровь… Зарево пожара неровным багрянцем красит мертвые лица, и кажется, что все это — неправда, не всерьез: в широко распахнутых глазах — ни боли, ни страха, лишь непонимание да какая-то полудетская обида…Повисший в воздухе вопрос, так и не высказанное, запоздалое: «за что?». Жаркие веселые язычки пожирают страницы, пляшут в осколках лопнувших витражей… И лишь одно-единственное, пронзительно-яростное лицо, бездонные сухие колодцы зрачков, впитавших чужую боль. Мрак сгущается за спиной и нетронутая кровавыми отблесками тень похожа на сложенные крылья, искаженное мукой лицо — белый клин меж потоков черных волос. Волны силы расходятся от одиноко стоящей на пепелище фигуры, точно во все стороны тянутся нити, пытаясь сплести невидимый щит…уберечь то, что еще осталось…

Испуганная малышка посреди разбросанных искалеченных тел прижимает к груди маленькую ручку с не по размеру широким золотым браслетом, точно боится уронить последнюю вещь, что хранит родное тепло… Закованная в сталь высокая фигура склоняется, заслоняя собой свет пожара, и требовательно протягивает ладонь — «пойдем». Безлико-прекрасные черты…упертый в землю окровавленный клинок — всполохи на лезвии.

— Не бойся. Я не трону тебя.

Губы по-прежнему сомкнуты, средний, бесполый голос звучит в голове.

— Оставь это… — сильные шершавые пальцы без труда разжимают детскую ладошку, исступленно стиснувшую безжизненно- ледяное запястье молодой женщины.

— Оставь. Ей нельзя помочь. Пойдем…

Сдавленный крик замирает в горле, когда рухнувший кусок стены, рассыпаясь в уголья, ударяет вверх столбом искорок, осыпая сталь наплечников. Пепел и кровь… Крик рвется наружу, отчаянный детский плач — голос бесконечного, безнадежного одиночества и тоски… Холод…

Ледяная вода обжигает лицо, течет за воротник. Сознание врывается в тело внезапно и грубо, точно грабитель — в чужой дом, взгляд расплывчат, как это бывает спросонья. Широкие лапы несколько раз подряд сильно встряхивают за плечи, когти чувствуются даже через толстую кожу рубашки. Встревоженное немолодое лицо с покрасневшими опухшими веками. Фляга в руках.

— Замолчи… ох, уллах’тагор ин нарт, тихо… Тихо. Да замолчи же… Ох, да что же это такое…

— Багнур? — хриплый голос плохо слушается свою хозяйку. — Что случилось? Тарки? Да прекрати ты меня трясти уже…

— Тарки… — охотник, наконец, отпустил мокрую как жабу лучницу. — Будут тебе ужо тарки: звук по воде знаешь как далеко слыхать! Я уж думал — на скорпиона улеглась, а он возьми да и тяпни, где негладко… Че случилось-то?

— Не водятся тут скорпионы… — Шара напрочь игнорировала адресованный ей вопрос. — И отродясь не водилось. Ну, я так думаю — неуверенно закончила она, выкручивая мокрые волосы.

— Тогда что же? — продолжал допытываться Багнур. Правильно, отвязался один такой! Особенно после всего этого ночного концерта… Влипла так влипла, по самые уши. Нда-а… надо было все-таки соврать, что скорпион.

— Ну… я не нарочно. Просто устала, наверное, вот сон плохой и приснился… — Шара ожесточенно накручивала на палец прядь волос, изо всех сил стараясь говорить как можно непринужденнее. — Ну, так получилось… Я… я больше не буду…

Видя мелькнувший в расширенных зрачках собеседника суеверный страх, девушка поняла: толку от всех ее хитростей — как из камня воды. Пхут.

— Ты… — Багнур сглотнул. — Ты видишь… видишь то-чего-нет? Как ир-гит’ай…ох, уллах’тагор ин нарт… — ладонь вскинулась в охранном жесте. Казалось, еще немного, и узнавший ее тайну немолодой охотник, чего доброго, бухнется перед ней на колени.

Надо было срочно как-то выкручиваться. Но как? Честным путем уже невозможно, это ясно. Врать быстро и качественно в полусонном состоянии на редкость трудно…Пхут’тха, что ж придумать-то? Так… сны видят иргит’ай, Говорящие-с-духами…духи… трава духов…О! кажется, есть идея…

— Не знаю, что там видят иргит’ай… — старательно имитируя дрожание пальцев, Шара потянулась к фляге, торопливо выдернула пробку и присосалась к горлышку с такой жадностью, точно неделю блуждала в Горгоротских солончаках.

Багнур подозрительно прищурился, озаренный догадкой. Он покачал на ладони трофейный кисет, взвесил, затем перевел взгляд на горе-дозорную, что продолжала жадно глотать воду. Нехитрая пантомима сработала — охотник понял все сам, и к тому моменту, когда Шара, наконец, отлипла от фляжки, диагноз уже не вызывал ни малейших сомнений.

— Мерзнешь? — на всякий случай уточнил он.

— Н-не пойму… Вроде просто трясет… — она плотно запахнулась в лархан, продолжая изображать дрожь. — И сердце стучит как молоток… Хреново…

— Ну-ну. — Багнур вытащил из конфискованного кисета маленький сверток, повертел его в мозолистых пальцах. — А я-то уж думал…Вот ведь пакость какая, я всегда говорил — отраву они туда добавляют, хуже вулканического пепла… Ну, и что же тебе привиделось? Девятка уллах’тхар или еще что покруче, а?

— Огонь… — бесцветно протянула лучница, кутаясь в плащ. — Много огня… кровь. Не помню, страшно. Очень.

— Ясно, короче, — устало вздохнул Багнур, поднимаясь. — Значит так: еще раз вот с этим увижу — башку отверну, ясно? Ишь надумали всякую пакость курить… Если ты после нее всякий раз будешь так орать, то лучше уж в дозоре уснула бы, все тише…