Чтение онлайн

Расставание, бред старика…

И выводит прощально рука

Иероглиф, зажатый в строке…

И прохлада в ночном ветерке.

Шорох Родины влажный

И акации в ряд.

Город пятиэтажный,

Где огни не горят.

Только лица другие,

И повадка не та.

И дымок ностальгии

Проплывает у рта.

Я сюда приезжаю

По причине одной:

Чтоб судьба, мне чужая,

Прикоснулась к родной.

Наша задача – слепить народ

Из сотен колен его,

Алчных до дури, слепых как крот,

В угрюмое большинство.

Был он ничтожным и прел в грязи

Африк или Европ.

Станет народом ашкенази,

Сефард и эфиоп.

Черный и желтый, и белый он

Сквозь непроглядный мрак

Шаг свой чеканит, как батальон,

В вечность или в овраг.

Вымарать блеск золотых святынь

Эта судьба должна.

В жаркой молитве, среди пустынь,

Народ и его страна.

Израиль – форма цвета хаки,

Клочок прибрежной полосы.

Грузины, русские, поляки,

Йеменцы, турки, индусы.

И лишь знакомой нам пилотки

Здесь не увидишь ни на ком,

И разноцветные красотки

Идут на службу босиком.

И окопавшийся в окопе,

К войне готовится феллах.

Рожают больше, чем в Европе,

И молятся на всех углах.

Неизвестный Кишинев –

Странные, чужие взгляды.

Он воскрес из мертвецов

И восстал после распада.

Ни знакомых, ни родни,

Ни товарищей по школе,

Только тополи одни

Светятся в своем раздолье.

И до глупости близка

Та же ржавая калитка.

И скребется у виска

Счастье – слабая попытка.

Умолкла музыка, дрожат кусты, раздеты.

Дымок таинственный последней сигареты

Растаял в воздухе и хочется вздохнуть

Об обстоятельствах, которых не вернуть.

О том, что жизнь прошла – пустяк, несчастный случай,

И лист ноябрьский колотится в падучей.

В той старой улочке, нет, в переулке том,

Где только домики, просевшие гуртом.

В пространстве, намертво прикованном к предметам,

Где под акацией прохладно было летом.

Году в каком-нибудь, а впрочем, ни в каком,

Лишь отсвет розовый над ржавым косяком.

Желание жить на земле,

Привычка дышать кислородом.

Молчание вслед за разбродом

И спячка глухая во мгле.

Я лиц не припомню родных –

Все больше случайные даты.

Душа, изнываешь всегда ты,

Без праздников и выходных.

Это в общем-то, очень приятно,

Что уже не болит голова.

Только вот – пустота необъятна

И бессмысленны наши слова.

Лишь душа воспарит бессловесно,

Излучая таинственный свет.

В никуда поднимаясь отвесно

И сквозь вечность скользя, как корвет.

Я смотрю – эвкалипт утомленный

Золотистый песчаник пророс.

Как он выжил здесь? – это вопрос.

Но измучился, вечно зеленый.

В обрамлении чахлой листвы

Не способен отбрасывать тени.

Всех ненужней, бессильней, блаженней,

Всех угрюмей в кругу синевы.

Все так или иначе

Устроится, ведь так?

Забыв о неудаче,

На пять минут приляг.

Не рассуждать попробуй,

Не создавай проблем.

Твой век высоколобый

Уходит насовсем.

Пробел оставив гулкий

И след на вираже.

Да сон о переулке,

Где не живут уже.

Я из секты затворников.

Ценит все мой мирок

По количеству сборников

И прозрачности строк.

Мир изящной словесности,

Где пророчит любой,

Холодок неизвестности

Замыкая собой.

Слово тоже оружие,

Хоть бесплотный ручей.

А у глаз полукружия

От бессонных ночей.

Вокруг меня вещи без счета и меры,

Понятно, ведь я их люблю.

И сам я, по логике смысла и веры,

Немного сродни королю.

Но голос пророческий, звонко-высокий,

Что душу мне рвал на куски,

В ночи перестал диктовать свои строки.

И вот – ни единой строки.

Если проповедь внезапная донеслась

Из окна какого-то этажа,

Ей на милость мгновенно душа сдалась,

По квадратной каморке своей кружа.

Но, скорее всего, позабыл проповедник,

Свой примерив сюртук, подойти к окну.

Нет прозрения. Меж пустотой посредник

И бессоницей, тихо иду ко дну.

Заставляешь, а не просишь

Смесь горючую вдыхать.

Ты меня под корень косишь –

Ничего не услыхать.

Суетливый и прилежный,

В счастье смысла не ища,

Я ловлю твой взгляд небрежный

Из-под черного плаща.

Я зову судьбу иную

И над крышами лечу.

Повесть горькую земную

Слушать больше не хочу.

Смерти факт опровергая,

Брезжит правда бытия.

Я уверен – жизнь другая

Будет лучше, чем моя.

Идешь за звездой путеводной,

А мысли построились в ряд.

Они в простоте первородной

О жизни твоей говорят.

В том царстве, где гулко и сине,

И страхи за каждым углом,

Живешь в толчее, как в трясине,

В пространстве меж явью и злом.