Чтение онлайн

— Я провожу вас! — воскликнул Завойко и схватил свой реглан.

Она сразу нахмурилась.

— Я думала, меня проводит Сергей Филиппыч, — холодно сказала она и глянула в темный угол, откуда блестели очки Устиновича. — Ему скоро на дежурство.

Устинович сразу встал с койки, шагнул вперед, взял свою шинель.

И в то же мгновение Завойко, большой, широкий, преградил ему дорогу, став между ним и дверью.

— Он не пойдет! — сказал Завойко.

Крепкая шея его побагровела, черные брови сдвинулись, кулаки сжались. Устинович не произнес ни слова и не сдвинулся с места. Тоненький, тщедушный, стоял он перед Завойко, приподняв узкое желтоватое лицо, и смотрел на него сквозь очки спокойно и печально.

Тогда заговорил Гожев. Голосом мягким и сдержанным, в котором, однако, ясно чувствовалось, что говорит командир, он сказал:

— Сегодня Елену Андреевну может проводить наш гость, товарищ Криницкий.

Завойко сразу разжал кулаки и сел на койку.

— Конечно, конечно! — воскликнул Криницкий, поспешно надевая шинель и фуражку. — Я, я провожу вас! Мне все-таки необходимо узнать, каким образом…

Елена Андреевна была уже за дверью и шла вверх по наклонному проходу. Он поспешил за нею.

Последнее, что он слышал, были слова Гожева, сказанные ему вслед:

— Товарищ интендант, не забудьте: сегодня пароль — одиннадцать.

В черном небе сверкали крупные осенние звезды. Когда взрывался снаряд, полнеба охватывало зарево вспышки, становилась видна ломаная линия леса, окружавшего летное поле, и звезды на мгновение гасли. Вздрагивала земля, вздрагивал весь громадный воздушный океан над головой. Взрывы эти казались Криницкому совсем близкими, но, по-видимому, он ошибался, потому что Елена Андреевна не обратила на них никакого внимания. Она быстро зашагала по тропинке к лесу, и Криницкий пошел за нею, с трудом поспевая в темноте.

— А вы знаете, что такое одиннадцать? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет. Но я хотел не о том… — заговорил Криницкий торопливо.

— Это пароль по аэродрому на сегодняшнюю ночь, — объяснила она, не обратив внимания на его слова. — Каждый вечер число меняется.

Тропинка уже вошла в лес, темные деревья обступили их с обеих сторон, и небо текло над ними, как узкая звездная речка.

— Сейчас нас остановит часовой и назовет какое-нибудь число, — продолжала она. — А мы должны будем назвать разницу между его числом и одиннадцатью. Поняли?

— Как вы могли догадаться, что я все узнал из чужих писем? — спросил Криницкий, занятый своим и не слушая ее. — Ведь вам никто не мог рассказать…

— Я вовсе не догадалась, — ответила она. — Я так сказала… А вы все узнали из чужих писем?

— У меня есть один сослуживец, и семья его тоже в Челябинске, — сказал Криницкий.

— Ваша семья в Челябинске?

— Была в Челябинске. До июня. Жена и двое детей. Девочки-погодки. Старшей уже десять лет.

— Теперь их нет в Челябинске?

— Они недалеко оттуда, в пятнадцати километрах, на опытной сельскохозяйственной станции. Жена там работает.

— Так это хорошо, — сказала Елена Андреевна. — Там, конечно, сытнее.

— Жена мне так и писала, — подтвердил Криницкий, но по голосу его было ясно, что он не видит в этом ничего хорошего. — Она и теперь часто бывает в Челябинске.

— И встречается там с женою вашего сослуживца?

— Ну да.

— И жена сослуживца пишет в письмах к мужу про вашу жену, а муж показывает эти письма вам? И это вас мучает! — воскликнула Елена Андреевна. — Да ведь это же сплетни!

— Никаких сплетен она не пишет, — возразил Криницкий. — Она пишет только, каким образом моя жена устроилась работать на опытную станцию…

— Ее, конечно, кто-нибудь устроил…

— Ну да, один ученый-агроном, — сказал Криницкий с ненавистью и презрением.

— Ваша жена познакомилась с ученым-агрономом?

— Она давно его знала! В том-то и дело, что… — начал Криницкий, ужасно торопясь, решившись вдруг все рассказать и чувствуя от этого неожиданное облегчение.

Но тут звонкий мальчишеский голос окликнул их из темноты:

— Восемь!

Криницкий вздрогнул, остановился и замолчал, недовольный что его перебили. В темноте под елью он смутно видел фигуру краснофлотца с винтовкой.

— Три! — ответила Елена Андреевна, и они пошли дальше.

— Дело в том, что этого агронома я тоже давно знаю, — сразу же продолжал Криницкий, летя, как с горы, спеша рассказать все-все. — Он наш, ленинградский, работал здесь до войны в сельскохозяйственном институте. Года три назад жена познакомилась с ним где-то по своим служебным делам. И он… и он… И я… и я…

— Вам не понравилось это знакомство?

— У нас чуть до развода не дошло. Одну осень мы с ней прожили как в бреду. Я говорил: «Либо я, либо он». Ведь правильно? И она дала мне честное слово никогда больше с ним не встречаться.

Они дошли уже до входа в землянку продчасти. Елена Андреевна остановилась и обернулась к Криницкому.

— Дурак я! — воскликнул Криницкий, и голос его задрожал от гнева и муки. — Какой я дурак, что тогда не развелся!

— Счастливый, — сказала Елена Андреевна тихо.

Криницкий не понял. Она издевается, что ли? Вглядываясь в ее слегка приподнятое лицо, смутно белевшее в темноте, он спросил:

— Кто счастливый?

— Вы, вы счастливый! — сказала она искренне и мягко. — Вы не знаете, какой вы счастливый!

— Почему?

— Вам есть кого ревновать!

Он стоял, взволнованный ее словами, и старался сквозь темноту вглядеться в ее лицо, но не мог, так как она опустила голову.

— Как я когда-то ревновала! — сказала она. — Если бы я тогда знала, как я счастлива!..

Голос ее дрогнул и странно сорвался.

Взрыв снаряда озарил небо, и при мгновенном свете он увидел ее неуклюже сгорбившиеся плечи и понял, что она плачет. Он вспомнил, что она потеряла мужа.

После вспышки стало еще темнее, и она долго стояла перед ним в темноте и бесшумно плакала о муже, а он молчал, полный внезапной жалости к ней и с удивлением чувствуя, что боль, которая столько дней не покидала его ни на минуту, слабеет, утихает.

Она внезапно вытерла лицо рукавом и сказала: