Чтение онлайн

– Филлис, – обратилась к ней старшая сестра. – Возьмите практикантку.

Филлис сделала выразительную паузу, оглядывая меня. Вздохнула, кивнула мне головой и пошагала по коридору к четвертой палате, не оглядываясь, чтобы проверить, следую я за ней или нет. Хотя искушение немедленно бежать было не менее настоятельным, чем приглушенные крики, доносившиеся из всех палат родильного отделения, какое-то глубоко укоренившееся чувство ответственности (или просто мазохизм) подтолкнуло меня вперед. Филлис коротко постучала в двери палаты. Потом обернулась ко мне с видом утомленного войной генерала, поднимающего на битву остатки своей пехоты, и сказала:

– Просто делай то, что я тебе скажу.

Мне пришлось поморгать, чтобы глаза привыкли к освещению в палате: там было темно, и только пятно света от смотровой лампы горячо полыхало в центре кровати. На ней стояла на четвереньках женщина, лицо которой полностью скрывала грива золотистых курчавых волос, свешивающихся вниз. Руками с побелевшими костяшками она крепко держалась за края, и на зеленые стерильные простыни, подложенные ей под колени, лилась густая струя соломенно-желтой жидкости. Акушерка из дневной смены, стоявшая рядом, посмотрела на нас с Филлис с выражением усталой признательности и поспешно стащила с рук перчатки. Я уже приготовилась выслушать устный отчет, которому нас учили: подробное описание состояния роженицы, здоровье до беременности, аллергии, ход схваток и план дальнейших действий. Вместо этого акушерка коротко бросила: «Дело идет», – и вышла из палаты. Я растерянно уставилась на Филлис, которая без вопросов приняла информацию, и тут до меня начало доходить, что настоящее акушерство слабо походит на теорию, которую мы проходили. Я оказалась желторотым новобранцем в армии амазонок, участвующих в сражении, правил которого я не знала.

Мы с Филлис стояли в ногах кровати и смотрели на роженицу – она опытным глазом, я же с желанием извиниться перед незнакомкой за то, что заглянула к ней в промежность еще до того, как увидела ее лицо.

– Надевай перчатки, – скомандовала Филлис.

Я недоуменно уставилась на нее.

– Вон там!

Она махнула рукой в сторону двери и поглядела на мои руки.

– Наверное, шесть с половиной.

«Перчатки, перчатки, перчатки», – повторяла я про себя, открывая шкафчик, в котором грудами высились какие-то непонятные упаковки. Вот эта длинная пластмассовая штука – зачем она нужна? А что за проволока торчит наружу? И кому может понадобиться такое количество смазки? Я отодвинула в сторону целую гору барахла и наткнулась на стопку плоских бумажных пакетов. Разорвала один и – да! первый успех в моей акушерской карьере! – обнаружила резиновые перчатки. Но не успела я порадоваться, как из-за спины раздался душераздирающий вопль.

Филлис стояла там же, где я ее оставила, держа голову так близко к промежности женщины, что носом могла бы легко затолкать головку ребенка обратно внутрь. Массивный шлепок густой красной слизи упал на простыню у роженицы между колен, и Филлис положила руки в перчатках на небольшой участок макушки, быстро продвигавшейся вперед при каждой потуге. Присоединившись к Филлис у рабочего конца койки, я вдруг вспомнила, как смотрела видео про роды в классе у мистера Каца. Ощущение чуда было то же самое, но на этот раз все происходило здесь и сейчас: женское тело превратилось в мешанину цветных пятен, а в воздухе витал солоноватый, отдающий медью запах – то ли кровь, то ли море. Большая часть головки со светлыми волосиками, испачканными кровью и слизью, уже вышла наружу, и да, генитальные бородавки покрывали растянутые половые губы и росли изо всех складок промежности. Не так я представляла себе первые роды, на которых буду присутствовать как практикантка, но зрелище все равно казалось удивительным, и диким, и в то же время прекрасным – даже с бородавками.

– Положи руки на головку, – прошипела Филлис.

Я опомнилась и стала торопливо натягивать перчатки.

– На головку, – не скрывая раздражения, повторила она.

Я положила руки на самую макушку, аккуратно подгибая ее, как нас учили, и одновременно следя за натянутой кожей вокруг, выискивая наиболее тонкие участки, грозившие разрывом. Филлис наложила свои руки поверх моих, руководя мною и поправляя угол наклона. Женщина снова стала тужиться.

– Дышите спокойно, – обратилась к ней Филлис ласковым, подбадривающим голосом, весьма отличавшимся от того, который она использовала со мной.

– Теперь выдох, – сказала она, но потуги были слишком сильными, и роженица не могла их контролировать, так что головка ребенка выскользнула, и мы увидели зажмуренные глазки и надутые губы, выдувающие из слизи пузыри. В промежутке между потугами головка плавно повернулась в мою сторону, а тельце выполнило все внутренние движения, необходимые, чтобы пройти через материнский таз. Прямо как в учебнике! Идеально.

Ребенок открыл глаза и поглядел на меня недовольным, холодным взглядом. «Ты здесь», – словно говорил этот взгляд. – «Все происходит на самом деле».

Внезапно успокоившись я поняла, что, пусть и до ограниченных пределов, с учетом своей неопытности, все-таки знаю, что надо делать. Я переложила руки – одну младенцу под подбородок, а вторую на шею, – готовая провести головку и тело вниз и наружу с последней потугой, и тут, в точности как нам говорили, роженица вся задрожала и выдавила ребенка одним непрерывным мощным толчком: сначала переднее плечико, затем заднее, а потом все тело с крошечными ручками и ножками, разбросавшимися в стороны. Руками в перчатках я крепко держала его, а Филлис сжимала своими руками мои, и так, слаженным плавным движением, мы провели нового человечка в этот мир. Околоплодная жидкость вылилась нам на перчатки, пока мы проносили малыша, все еще присоединенного пуповиной, у матери между ног, помогая ей подняться на колени и прижать ребенка к груди. Женщина отбросила волосы с лица и в голос разрыдалась, так что ее всхлипы заглушили первый робкий детский крик.

– Слава богу, – сквозь слезы выдохнула она, а потом засмеялась. – Я уж думала, это никогда не кончится.

Филлис тут же развила привычную активность, протирая ребенка полотенцами, заталкивая использованные пеленки в мусорный бак, убирая инструменты и делая записи в карте. Я неловко топталась у нее за спиной, явно больше мешая, чем помогая. В голове у меня была полная неразбериха, я не знала, куда деть руки; то, что я увидела, казалось слишком впечатляющим, слишком грандиозным, чтобы переварить за каких-то пару секунд. Роженица только что пережила свой первобытный, кровавый, незабываемый триумф, но для Филлис и остальных акушерок, трудящихся на этой странной фабрике новой жизни, он был рабочей рутиной. Пока я бесцельно перекладывала с места на место стопку простыней, гревшихся под лампой в кювезе, Филлис вдруг стиснула мне локоть и сказала:

– Следующий – твой. Один раз смотришь, второй раз делаешь.

Она оказалась права. В следующие три года я поняла, что учеба на акушерку не знает жалости: ты должна учиться быстро, неутомимо и буквально в процессе. Считается, что ты один раз смотришь, как действует твой наставник, и в следующий раз уже делаешь то же самое сама, будь то прием ребенка или забор крови, введение лекарств или подготовка к неотложному кесареву, когда пульс плода стремительно замедляется, а твой собственный взлетает до небес, и выражение «страшно до тошноты» из словосочетания превращается в реальный рвотный позыв. Три года и семьдесят пять родов спустя, побывав в ситуациях куда более кровавых и прекрасных, чем можно себе представить, я получила диплом акушерки – и тут началась моя настоящая учеба.

«Не следовало вам беременеть!»

Ни одна акушерка никогда не скажет этого пациентке, но думает она так гораздо чаще, чем может показаться. Иногда эту мысль вызывают самые обычные предрассудки – ничего более. Склонность судить других неизбежная – а кто-то скажет и основополагающая – составляющая человеческой натуры, и акушерки тут, конечно, не исключение. Наркоманка, пятерых детей которой уже забрали в приют? Наверняка акушерка подумает, что ей не следовало беременеть. Женщина с крайней стадией ожирения, для которой беременность представляет высокий риск, кесарево сечение требует от анестезиолога виртуозного мастерства, а послеоперационный уход превращается в сплошную проблему? Акушерка сочтет, что все это – напрасное расходование государственных средств и усилий врачей.

А бухгалтер лет сорока восьми, которая живет на зеленых смузи, ходит на тренировки по йоге и бегает полумарафоны, гордясь железным здоровьем? Вот только никакие салаты из кейла не помогли ей предотвратить множественные выкидыши, так что пришлось делать ЭКО за границей, а потом возвращаться в Британию, чтобы выносить и родить близнецов. Какая-нибудь акушерка наверняка повздыхает и покачает головой над ее толстой медицинской картой, читая о дорогущих поездках в мадридскую клинику, сделанных в частном порядке обследованиях и бесконечных звонках в страховую компанию по самым незначительным поводам. Позднее, в уютном замкнутом пространстве сестринской, эта акушерка будет долго разоряться перед коллегами о женщинах, которые «считают, что право беременеть Боженька дал им свыше». Коллеги станут молчаливо кивать, торопливо поглощая еду, разогретую в микроволновке: такие разговоры им не в новинку и у них обычно нет времени и сил поддерживать их. Сама акушерка выкинет чайный пакетик, вымоет кружку и вернется назад в палату. Она будет терпеливо улыбаться, закрепляя монитор на животе пациентки и говорить ей, как чудесно, что ее близнецы, несмотря на все препятствия, вот-вот появятся на свет. Она будет держаться дружелюбно и даже отпустит пару-тройку шуточек с намеком, от которой пациентка с мужем хором рассмеются. Она тепло обнимет их обоих на прощание, и никто, кроме других акушерок, сидящих в других палатах, не узнает ее истинных чувств.