Чтение онлайн

И вот теперь, меряя зал шагами на гудящих от боли ногах, я чувствовала, как во мне пробуждается незнакомая жажда. Это было предощущение: каждый мой шаг грозит противнику ударом, а каждый выпад – поражением. Во мне просыпалось новое, абсолютно незнакомое чувство воинского азарта.

– Так, хорошо держишь корпус! – подбадривала меня Тася. – Не забывай выпрямлять ногу при выпаде.

Но если в процессе разучивания шагов мой азарт только начал загораться, то, когда пришло время для отработки уколов, он потек по телу, как обжигающе-крепкий коньяк.

От каждого укола в мишень, когда шпага вонзалась в черную резиновую поверхность и изгибалась, словно пытаясь одолеть каменную стену, я ощущала прилив сил. И хотя очень скоро начала неметь рука, внутренняя крепость только прибывала. К своему удивлению, я не чувствовала себя неуклюжей растяпой – ощущение, которым сопровождалось почти каждое мое начинание. Даже когда укол выходил неудачным, мое сознание отметало это лишь как досадный, но несущественный промах. А в какой-то момент, когда я от усталости разжала пальцы и шпага со стуком рухнула на пол, странно-незнакомый голос сказал совсем рядом с моим ухом: «Ничего страшного, ты просто отвыкла».

Я не стала оглядываться в поисках того, кто это сказал. Я уже знала, что проснулась еще одна моя ипостась – Дева-Воин.

Той ночью, после первой моей фехтовальной тренировки, я спала одна.

И той же ночью мне приснился сон про Виргу – Деву-Воина. Она пришла в мою жизнь, словно разбуженная звоном шпажных клинков. Никогда до этого, сколько бы недописанных шедевров не хранилось в недрах моего компьютера, ко мне не приходил герой настолько цельный. Всех других персонажей я придумывала, лепила по образу и подобию себя или своих знакомых, выводила в мир: думала, какой сорт чая они будут пить и в каких кофейнях сидеть после полуночи. С Виргой все вышло иначе. Она заявилась из моего сна абсолютно живой: не было ни одной черты, которой бы она уже не обладала. Я могла бы влет рассказать о том, что она любит, а что терпеть не может. Так, я точно знала, что она родилась и провела детство в Вероне, но больше туда не возвращалась. Я могла рассказать, как она впервые взяла в руки шпагу и сколько раз ее после этого заставили переписывать «Отче наш». У меня не было сомнений, что она обожает яблоки, запах моря и звук скрещивающихся клинков и не выносит проповедников и черный цвет. Она явилась в мой дом такая, какая есть: дерзкая, неугомонная, несгибаемая. Разметав все прочие образы по углам, заняв все пространство моей одинокой ночи.

Едва проснувшись, я тут же подумала о ней – со страхом, что сейчас морок развеется, и в памяти, как это бывало, останутся лишь мутные образы. Но ничего подобного не происходило. За окнами начиналось утро летнего четверга. Будильник, отзвенев положенное, обиженно умолк. А я лежала и вспоминала все детали сна, которые вставали передо мной ярко, как в только что просмотренном кино. Я помнила фразы, интонации и выражение лица Вирги, когда она впервые увидела Вито.

Я думала о ней, умываясь, принимая душ и заваривая себе чай. И поняла, что не отделаюсь от этой настырной девицы, пока не сяду за компьютер и не запишу ее историю в деталях. Точнее, только ее начало, поскольку сон оборвался тогда, когда история лишь начиналась. Однако у меня уже не было сомнений, что продолжение последует.

Мой Критик в полную мощь легких кричал, что я творю безобразие: утром рабочего дня, отодвинув длиннющий список планов, сижу и записываю приснившуюся мне блажь, которую любой грамотный историк разнесет в пух и прах за недостоверность.

Но Вирга стояла у меня над душой хуже настырного родителя, следящего за тем, чтобы нерадивое чадо сделало уроки.

Я начала писать новую книгу.

Июль пришел к нам вместе с жарой, погрузившей город в сонную лень. В офисах непрерывно жужжали кондиционеры, а у бочек с квасом стояли очереди даже вечером. Погода сразу же стала ключевой темой всех разговоров – в лучших английских традициях. Когда было не о чем перемолвиться с собеседником, всегда можно было пожаловаться на жару и получить сочувственный кивок или рассказ о солнечном ударе, который хватил на днях тетушку Н.

Впрочем, я купила себе два сногсшибательных сарафана: джинсовый и ярко-красный с разрезами по бокам, и теперь жаркая погода меня только радовала. Вечерами, когда не было тренировок, мы с Инкой отправлялись в Коломенское или Царицыно, где она учила меня кататься на роликах. Иногда слушали джаз на траве в саду «Эрмитаж», иногда гуляли ночами, позволяя себе завтракать в любимых кофейнях, сочиняли на ходу хокку и пили шампанское на скамейках прямо из горлышка. Это было самое бесшабашное лето со времен моего студенчества.

По выходным мы с Анечкой и дядей Славой катались по Подмосковью и ближайшим областям: гуляли в Абрамцеве, устраивали фотосессию в Архангельском, сходили в Музей космонавтики в Калуге. За полтора месяца мы умудрились смотаться на пару дней в Киев и Петербург.

Инка заметно похорошела, и дело было не только в новой стрижке и темно-каштановом цвете волос, который она обрела после похода к дорогому парикмахеру. Она стала сильнее и крепче, словно саженец, который наконец прижился на новом месте. У себя дома она освободила одну из комнат, превратив ее в танцевальную студию: с согласия хозяйки вывезла всю имевшуюся там мебель и застелила пол зеленым ковром от стены до стены. Стены она тоже выкрасила в зеленый цвет и развесила повсюду ростовые зеркала, купленные на ближайшем строительном рынке. Ее коллега, довольная уроками, привела несколько новых учеников, и к августу Инопланетянке пришлось серьезно уплотнить свое расписание.

Жила Инка после отъезда Кости одна, но он довольно долго не хотел исчезать с ее горизонта. После того драматичного письма рыжий инопланетянин забрал все свои вещи и уехал, однако уже через сутки, решив повернуть время вспять, встретил Инку дома.

– Мое письмо было ошибкой! – С этой трагической фразой на устах он эффектно замер в дверном проеме. Лицо Кости показалось Инке неестественно розовым. Настолько розовым, что вызывало приступ тошноты.

– А по-моему, это единственный твой поступок, достойный уважения, – сказала она.

– Мы должны быть вместе, – сказал Костя, делая шаг ей навстречу, – мы предназначены друг для друга. Прекрати закрываться от мира, и ты почувствуешь то же самое.

Инка пожала плечами, пытаясь понять, как она еще месяц назад могла хотеть этого мужчину.

В тот горьковато-сладкий июль, похожий по вкусу на перезрелую дыню, мы узнавали, что такое освобождение и что такое одиночество. Мы проходили через эти два «О» как через чертово колесо, которое кружится и никак не желает остановиться, даже если тебя уже тошнит от этой скорости, которой ты снова и снова опровергаешь законы земного притяжения. Да и любые другие законы, существовавшие в твоей жизни до этого момента. Нельзя блевать прилюдно? Но измученному до крайности организму не всегда есть дело до правил приличия: если нас тошнит от жизни, то где блевать, как не посреди людной площади? Невозможно иногда удержать, подавить эти приступы тошноты, настигающие внезапно потому, что сознание уже не переваривает, когда вы кормите его вчерашними протухшими байками. Та ложь, которой можно было успокоить себя вчера, сегодня уже обесценилась.

– Кому ложь второй свежести? Кому?! – Мы как на базаре торгуемся сами с собой. Торгуемся – брать или не брать; взять и успокоиться на какой-то период или сразу потребовать большего.

– Ангел, мы часто забываем, что наша душа имеет точно такое же свойство расти, как и наше тело, – говорила мне Инка. – И не всегда тело и душа развиваются одинаковыми темпами. Иногда тело становится взрослым и мощным куда раньше, чем окрепнет душа. И взрослый мужчина смотрит на нас глазами мальчика, которому мама все еще готовит завтрак. А взрослая женщина говорит кукольным голосом, все еще не спустившись со сцены школьного театра. Но иногда, куда реже, правда, душа опережает тело, и дети совершают поступки, которые взрослые считают подвигом.

Я чувствую, как растет моя душа все эти месяцы, и мне иногда становится страшно, потому что я не знаю ее следующего шага. Я не знаю, что выкинет моя душа, когда перерастет день сегодняшний. Каждый день как новый порог, за которым открывается понимание того, что горизонт непостижим.

Было у тебя так в детстве? Смотришь на горизонт и никак не хочешь поверить, что этой четкой линии, которую обозначают твои глаза, не существует. Что это не край, не конец, а всего лишь предел твоего зрения. А еще мне казалось, что если достичь горизонта, то за ним непременно откроется что-то новое, абсолютно другой мир – мир за горизонтом. Мир должен был быть плоским: так всегда можно дойти до края и убедиться собственными глазами, где кончается предел твоих возможностей. Вот что бы стоило Господу Богу сделать мир плоским? Нет же, намудрил с шаром… или, точнее, даже не с шаром, а с эллипсом. И теперь любой взгляд на горизонт – как табличка с золотыми буквами, напоминающая, что мир беспределен. Черт возьми, Ангел, как сложно жить, понимая это. Как неудобно жить, зная этот секрет! Он не даст спокойно усидеть на месте, нагреть гнездо, расслабиться. Он будет постоянно колоть, побуждая подскочить и… помчаться, полететь, сшибая стены головой, пробивая их насквозь, развеивая миражи, которые казались таким прочными.