Трудные страницы Библии. Ветхий Завет
Шрифт:
Утверждая это, мы не хотим ограничить непогрешимость Библии религиозной тематикой. В Библии очень много страниц внешне светского содержания. Они были введены в священный текст, поскольку имеют отношение к спасительной истине и ей подчиняются. В задачу экзегета входит определение религиозного значения этих страниц, выявление их места и роли в контексте всего боговдохновенного текста. Иными словами, экзегет должен прояснить, как уже говорилось, намерение священного автора. Только так можно будет понять, каким образом и в какой мере следует говорить о непогрешимости.
Нужно, наконец, отметить, что контекст каждого предложения это не только страница или книга, частью которых оно является. Контекст по масштабам равен всему Откровению. Приведем вновь текст Конституции «Dei Verbum», в которой провозглашается, что надлежит «обращать внимание на содержание и единство всего Писания, учитывая живое Предание всей Церкви и согласие веры. Задача же экзегетов — содействовать согласно этим нормам более глубокому пониманию и изложению смысла Священного Писания, дабы благодаря как бы предварительному изучению созревало суждение Церкви. Ибо все, что было сказано о способе толкования Писания, подлежит в конечном итоге суждению Церкви, которая исполняет Божественное поручение и служение хранить и толковать слово Божие» (ст. 12).
Здесь у тех, кто знает, чем является Библия для католической Церкви, могут возникнуть два возражения.
Во-первых, Ветхий Завет, который сохранялся евреями, жившими в той же литературной традиции, что и священные писатели, в определенный момент перешел к христианской Церкви в сопровождении сложившейся традиции толкования. В свою очередь учили со властью, как толковать Ветхий Завет, апостолы. А вслед за ними, без перерыва, Отцы и Учители Церкви [19] . Насколько же, в таком случае, могут возразить, — мы должны считать себя оторванными от этой литературной традиции, насколько далекими от духа священных авторов, чтобы прибегать к помощи археологии для восстановления связей с библейским миром, словно только теперь, спустя века и века христианского наставления, мы получили право сообщить что-то новое, а иной раз и представать в качестве открывателей подлинного смысла Библии.
19
Ср. Dei Verbum. nn. 9-10; Е. Gandolfo, Lettera e spirilo, Letlura della Bibbia dalle origini cristiane ai nostri giorni, A. V. E., Roma 1972.
Ответим, обратив внимание оппонентов на то, что Церковная традиция толкования Библии касается почти исключительно религиозного содержания Писания, по поводу которого, действительно, существовало единодушие и установилась преемственность в экклезиастическом наставлении. Что касается других исторических, этнографических, а также литературных особенностей, традиция была утрачена, во всяком случае, частично. Это доказывает тот факт, что Отцы и Учители Церкви еще в первых веках христианской эры были весьма далеки от согласия, что мы еще будем иметь случай показать, когда будем рассматривать некоторые очень интересные вопросы (ср. пар. 45–48). Предшествующее наблюдение находит несомненное подтверждение в авторитетном документе, энциклике «Dei verbum»:
«В дальнейшем мы имеем твердые и несомненные основания надеяться, что наше время также принесет свой вклад для толкования святых книг, более глубокого и более точного… Как трудно было, почти невозможно, для самих Отцов обсуждать некоторые вопросы, мы видим из повторных усилий многих из них истолковать первые главы книги Бытия, как и из различных попыток св. Иеронима перевести псалмы так, чтобы ясно осветить их буквальный смысл, т. е. тот, который выражают сами слова» [20] .
20
Enchiridion Biblicum, № 555.
4. Те, кто слишком поверхностно смотрит на вероучительную истину, по которой Священное Писание есть слово Божие, могут возразить по-другому. Если говорит Бог, скажут они, то Он говорит ясно: Его слова истинны в их самом прямом смысле. Мы повторим то, что уже сказали: слова, внешние формы мысли не имеют однозначного смысла, если они изолированы от соотношения, которое автор желал установить между ними и действительностью. То, что нам кажется прямым смыслом, не всегда было таким для тех, кто жил в литературной среде, отличной от нашей. Истина, которую Бог хотел сообщить человечеству, была — по крайней мере, в первую очередь, — именно смыслом, который, как уже отмечалось [21] , автор-человек хотел придать своим словам. Но дар вдохновения, влиявший на автора библейской книги и делавший его орудием Бога, не низводил его до положения автомата, некоей машины с кнопками, на которые Богу достаточно нажать, чтобы все остальное, вплоть до создания книги, совершилось автоматически. Совершенно очевидно, что это противоречило бы учению Церкви, согласно которому священнописатель — человек свободный и способный оценивать свои действия. Не был автор и стенографом, пишущим под диктовку. Автор-человек прилагал к своему труду все свои способности и оставлял на нем печать своего таланта, вкусов своего времени, а иной раз и отблеск своего темперамента, конечно, не выходя ни на йоту из-под божественного влияния.
21
Ср. Е. Galbiail. II problema della coscienza deli'agiogfafo, in «Scuola Cattolica», 82 (1954) 29–41; Scrilti minori, Paideia I, Brescia, pp. 61–73. Здесь мы исходим из полного смысла и из типического смысла (ср. пар. 105).
Так что Бог говорит не в абстрактной и бесплотной форме: Он обращается к нам через глубоко человеческую книгу [22] . При этом не только человеческая мысль соответствует мысли божественной, — перед нами вочеловеченная, воплощенная божественная мысль, во всем подобная нашей мысли, в том числе и в ее слабостях, за исключением заблуждения. Мы должны восхвалять божественную премудрость, научившую этих израильтян рассуждать и писать согласно умственным категориям и литературным жанрам своей среды, не вынуждая их по какой-то чудовищной прихоти выражать себя в категориях западного мира двадцатого века! В течение веков Ветхий Завет был тем духовным достоянием, которое вело за собой грубый, простой народ по пути человеческого и религиозного восхождения, к порогу Евангелия. Мы же, позднейшие читатели, располагаем достаточными средствами для того, чтобы понимать этот древний способ мышления и самовыражения и благодаря этому еще полнее оценивать сокровище божественного Откровения.
22
L. Alonso-Schokel, La parola ispirata, cit., pp. 159–227.
В этом вопросе энциклика «Divino afflante Spiritu» также рассеивает нашу неуверенность и наши сомнения:
«Никто, обладающий правильным пониманием библейского вдохновения, не будет удивлен, найдя у священных авторов, как у всех древних, некоторые приемы изложения и повествования, некоторые идиотизмы, свойственные семитическим языкам, сближения, известную гиперболическую манеру говорить, иногда даже парадоксы, имеющие целью лучше закрепить сказанное в уме. Действительно, святым книгам не чужд ни один способ выражения, которым человеческий язык имел обыкновение пользоваться для высказывания своих мыслей у древних народов, в особенности восточных, — лишь бы только употребленные выражения не противоречили ни в чем святости и истинности Бога».
Для того, чтобы объяснить эти последние слова, заметим, что один жанр, очень распространенный на древнем Востоке, магическое заклинание, ни разу не встречается в Библии, так как это — суеверие; то же самое относится к другому жанру, в наше время очень распространенному: чисто развлекательному роману.
Вместе с тем, нельзя априорно утверждать, что в Библии не может быть рассказов дидактической направленности, подобных так называемой «Мудрости Ахиакара», возникшей на арамейском Востоке «нравоучительной новелле с историческим фоном» [23] .
23
Об Ахиакаре и возможной литературной связи с книгой Товита см. А. Vaccari, La Sacra Bibbia, vol. III Firenze, 1948, p.233; S. Virgolin, Tovia, Edizioni Paoline, Roma 1978, pp. 13–15. См. перевод «Мудрости Ахиакара» в кн.: Apocrifi dell'Antico Testamento a cura di P.Sacchi, U. Т. Е. Т., Torino 1981, pp. 51–95.
Литературное выражение духовной реальности
5. Греческая философия дала людям основанное на глубинных размышлениях знание о понятиях, их содержании, объеме, выражении, а также определение каждого из них и точнейшую и единообразную терминологию для их обозначения. К этому добавились тысячелетние труды философов, богословов, психологов. В результате мы имеем в своем распоряжении не только богатейший словарь абстрактных терминов, но также, и в особенности, идеи, соответствующие этим терминам. В достаточно культурной среде, даже если она не состоит из специалистов, они употребляются с точностью, в худшем случае приблизительной. Так что нам показалось бы весьма странным, если бы кто-то говорил о Боге, о божественных деяниях, о духовных реальностях, не пользуясь этой специальной терминологией.
Вот почему, бегло пролистывая страницы Ветхого Завета, можно смутиться и придти в замешательство, видя, как о религиозных вопросах, самых высоких и сложных, говорится языком образным, если хотите, поэтическим, но совершенно не философским [24] :
«Десница Твоя, Господи, сразила врага…
Ты послал гнев Твой, и он попалил их, как солому…
От дуновения Твоего расступились воды…
Ты дунул духом Твоим, и покрыло их море…»
(Исх 15, 6-10).
24
Van Imschoot, Theologie de I'Ancien Testament, Tome I, Dieu, Paris 1954, P. 28–30; 51–64.