Чтение онлайн

Она возникла перед ним в своей рабочей парусиновой куртке. Над чистым лбом вились у неё темнокаштановые волосы, на затылке они чуть приподнимались, завивались колечками. Маленькие розовые уши, щёки, разгоревшиеся румянцем… Он задержал её протянутую руку. Так они постояли молча. Было ясное утро — первое после прошедших дождей. Сразу от посёлка дорога вилась среди начинающих зеленеть кустарников, спускалась вниз, взбиралась на пригорки, темнела меж красных каменистых россыпей. Сергей перевёл дыхание. "Пришла… Как хорошо!" — думал он. Вера подняла голову, и опять он увидел её чудесные глаза. Тогда он порывисто обнял её и поцеловал. Вера оттолкнула его в грудь обеими руками. В глазах её мелькнул испуг и растерянность. Она быстро повернулась и побежала. Сергей длинно вздохнул, снял кепку, взмахнул ею, снова надел и медленно пошёл по дороге. Что случилось? Почему она убежала? Застыдилась первого поцелуя? Конечно. Совсем ещё девочка…

Из кустов на то место, где только что стояли Сергей и Вера, вышел Генка Волков. Он поглядел вслед Сергею, повернулся и не торопясь пошёл за Верой, покачивая головой и ухмыляясь.

Майские дожди кончились, и в иманской тайге по-настоящему расцвела весна. Её приход давно подготовлялся. После февральских метельных дней была мартовская оттепель, а в апреле опять валил снег. Деревья стояли голые, хотя достаточно было одного яркого дня, чтобы раскрылись почки. Природа словно сдерживалась, выжидая. В воздухе даже в ясный день в конце апреля стоял холодок — и неизвестно откуда он: может быть, от рек, которые сбросили с себя тяжёлую броню льда; но по заберегам лёд ещё остался, и в кустах, почернелый, истыканный острыми пещерками, он медленно исходит студёными лужами и растекающимися во все стороны ручейками. Или холод этот от гор, где на северных склонах, оседая и покрываясь бурым налётом, лежит снег? Откуда вдруг задует такой колючий, зимний ветер, что всё враз словно сожмётся? Берега реки посуровеют, вода потемнеет, деревья вытянутся. Всеми своими ветками они как бы ощупывают воздух: не пора ли? Попробуй разверни почки, — а что, если ударит мороз? И деревья прислушиваются. Внизу свистит ветер, раскачивает их уже талые гибкие сучья; прошла и не вернётся зимняя скованность. Небо низкое, хмурое. И где-то там, в вышине, за слоями облаков, летят, перекликаются журавли. Утки плюхаются в лесные озёра. Это — звуки весны, и уж никакому самому яростному ветру не заглушить их. Весна идёт с этажа на этаж таёжного царства. Если на крошечном, со спичечную коробку, кусочке земли, пригретом солнцем, сегодня пробилась первая зелень, знай, что завтра она, свирепая, неукротимая, сплетаясь корнями, вытягиваясь, густо покроет таёжную тропу. Ещё стоят жёлтые осоки на лесных марях и снег лежит в тайге, а зелень уже пошла. Мороз настигнет её — она остановится, выждет; дождь пойдёт — приободрится; солнце выглянет — зелень чувствует себя именинницей. И пока она, радуясь удаче, рвётся вверх, собираются с силами кустарники. Багульник ещё с первой мартовской оттепели ждал ясных дней, готовый распуститься хоть в декабре, лишь было б тепло. Теперь он буйствует. В его малиновом цвету все склоны гор, и цвет этот спорит с их синевой. Потом пойдут тальники, верба растеряет свои серьги, встрепенутся клёны, позже всех задрожит своим черёмуховым стволом, вытягиваясь к солнцу, гибкий орешник; лиана, обвиваясь вокруг могучего кедра, распустит кольца… Но для русского сердца нет ничего милее берёзки, и если уж она зазеленела — сомнений больше не остаётся: весна!

Стоя посреди лесной поляны, Егор Веретенников смотрел на распускающуюся чёрную берёзку. Он вспомнил, что уже видел такую по дороге из Имана в тайгу, и ему показалось, что это было не неделю назад, а что-то очень давно, — так перемешались в его голове новые впечатления. Егор смотрел на берёзку, а она словно лёгкое кружево накинула. Мелкие листочки зелёной паутиной покрывали её дрожащие ветки. С высоты лился расплавленный металл солнца, а навстречу ему поднимался холодок оттаивающей и высыхающей земли. В этих встречных потоках берёзке, как видно, было по-весеннему зябко, она спешила скорее одеться пушистой листвой. Егор заметил чуть в отдалении, за кустарниками, группу тополей. И на них распустились почки, выметнулись листья. Веретенников бросил взгляд на горы. Они поднимались своими громадами и синели такие близкие, что кажется, протяни руку — и дотронешься до них. За лесистыми увалами и мокрыми падями не чувствовалось расстояния. Воздух был прозрачен и светел; мнилось, будто широкая просека, что направляется к горам, упирается прямо в них, что пройди по ней лёгкой походкой два-три часа — и выйдешь прямо вон к той почти отвесной, с виду как бы положенной поперёк пади громадной сопке, которая громоздится поверху и щетинится густым, словно частый гребень, лесом. А там… Что там, в этих горах? И за ними? Какой мир?

Веретенников думал об оставшейся в деревне семье, об Аннушке. "Как она там? Сумела ли засеять пашню?" Егор из Имана послал письмо жене, но ответа ещё не получил. И теперь неотступно думал о своей пашне. Останется ли ему его земля? Спросить бы об этом знающего человека. Но кого?

Демьян Лопатин говорил ему о Трухине как о человеке справедливом, который "понимает крестьянина" и может лучше других всё пояснить. Но со времени сплава Егор его не видел.

Сибиряки рубили барак в тайге. Два дня они уже стучали топорами, и в эти дни всё вокруг стало иным. Лес, кустарники, пади, берега Имана, сопки — всё изменилось со сказочной быстротой. Земля оттаяла, и природа словно получила свободу проявить себя во всём своём великолепии. Берёзка оделась и успокоилась, тополя стали мохнатыми, как волосатые деды в шапках. Кустарники загустели, то рассевшись более тёмными островками среди прочен яркой зелени, то сплетаясь сплошной, трудно проходимой стеной. Сопки стали мягче, синева их, резкая вначале, теперь сгладилась, расплылась, заголубела. Дымное марево дрожало в воздухе, и самый воздух становился пряным, густым. Запахи отцветающего багульника, запахи поднимающихся трав готовы были смениться через неделю-другую властными, всё поглощающими запахами прели затенённых уголков в таинственной глубине леса. Цветные ковры — красные, синие, голубые — ковры из цветов щедро расстилала танга вокруг. Не тревожили уже больше взгляда никлые жёлтые осоки, они легли, и сквозь них пошло густое разнотравье, колыхаясь на ветру метёлками, колючими толстыми шишками татарника, грубыми стеблями вейников.

Тереха Парфёнов клал брёвна на столбы, вкопанные в землю, — основывал сруб. Смолистые в надрубах брёвна желтели тускло, как масло, остро пахло скипидаром. Трава поднималась в прямоугольнике начатого сруба. Тереха ворчал, что строит он вроде бы дом, а неизвестно кому.

— Людям, — говорил Епифан Дрёма.

— А что мне люди? — сверкал глазами и двигал мохнатыми бровями бородатый Тереха. — Что мне люди? Мне самому спокою нету…

— Эгоист ты, дядя, — сказала Парфёнову случившаяся тут Палага.

Она пришла на Штурмовой участок посмотреть, как строятся бараки. Ей сказали, что один барак будет не общий, как обычно, а разделён перегородками на небольшие комнаты. Но этот барак, оказывается, ещё не начинали строить.

С Палагой был Демьян Лопатин. Забайкалец и летом носил свою лохматую папаху. Он работал теперь со сплавщиками на берегу Имана. Там стояли палатки, Демьян жил в одной из них. Сплавщики чистили обмелевшее русло реки от коряг и сучьев, натащенных во время половодья. Палага иногда там бывала. Да и сейчас, если правду говорить, не осмотр бараков привёл её сюда. Просто они гуляли с Демьяном по весенней тайге и по пути зашли на Штурмовой участок.

— Ты же и сам будешь жить в этом бараке, — продолжала Палага, смотря на бородатого мужика. — А ругаешься!

— На что мне тут? — гудел Тереха. — У меня в другом месте дом есть.

— Паря, здесь вон какая красота, а ты недоволен, — сказал и Демьян.

— Красота-а! — заругался Тереха. — На штурме-то работали, а ведь денег-то нам за это не дадут! Вот тебе и красота!

— Как не дадут? — удивился Демьян, но в глазах его так и играли чёртики. Он-то отлично помнил, как старался Тереха на штурме, как кричал он, чтобы трактористы подвозили ему побольше лесу.

— Верно, засчитали в конторе всю работу как субботник, значит бесплатно, — сказал Егор. — Профсоюз постановил.

— Профсоюз! — ругался Тереха. — Чего-то я не видел этого профсоюза на штурме, не было его там. Брёвна-то ворочать!

Никита Шестов, затёсывая топором боковины, похохатывал:

— Ничего, дядя Терентий, всё равно принесёшь деньжищ на Мишкину свадьбу. Сын у него жених, — объяснял Никита Демьяну и Палаге.

— Да уж принесёшь! — отмахивался Тереха.

Егор и Влас подтаскивали брёвна. Старшим над сибиряками был поставлен Епифан Дрёма, и они немало дивились, как ловко он орудовал топором. Епифану искалечило правую руку на войне, врачи предлагали отрезать, но он не согласился. Сейчас ладонь у него была совершенно изуродована — измята и раздавлена. Лишь от кисти к локтю и дальше рука была нормальной — толстой, широкой, белой, покрытой золотистым пушком. Епифан надевал на локоть искалеченной правой руки круглый ремень — гужик, закладывал за него топорище, подтягивал вторым и наконец третьим ремнём. Топор плотно прилегал к руке. Короткими точными взмахами Епифан шёл вдоль бревна, сгоняя корьё, стёсывая бока, зарубая лапы. "Как машина", — думал Егор, дивясь силе и спокойствию мастерового человека. Семья у Епифана была большая — две девчонки и два парня-подростка, пятый ходил на кривых ножках под стол, а шестой качался в зыбке. Жена Епифана, востроносая, суетливая, говорила и кричала без умолку, бегала без устали. Если сибиряки улавливали общий смысл Епифановых размеренных речей, а впоследствии достаточно привыкли к его украинскому говору, то жену плотника, с её быстрым говорком, они решительно отказывались понимать: слова казались им незнакомыми, что бы ни кричала им Оксана, они стояли истуканами.

— Вот стреляет, — посмеивался Никита. — Как пулемёт. Вишь, сколь ребятишек-то она ему настреляла.

Длинный жилой барак стоял в ряду двух таких же, но пока пустых, на пригорке; четвёртый строился. На Штурмовом участке возникал новый лесорубческий посёлок, и первыми жителями его пока оставались Епифан с семьёй и сибиряки. У жилого барака, с тремя широкими окнами в стене, обращённой к солнцу, было два крыльца с боков; двери открывались прямо на улицу. Епифан, почёсывая затылок, сговаривал сибиряков помочь ему поставить сени. На долю украинца приходилось одно окно в комнате, отгороженной от большей части барака дощатой перегородкой. Там и жила семья Епифана, проводя большую часть времени вокруг барака, на огороде, в лесу. А лес был в пяти шагах — таращился кустами, поднимался высоко вверх громадными деревьями. Ещё выше, к самым облакам, возносились в отдалении горы, и тайга, ещё мало тронутая человеком, молчаливо смотрела на огоньки в жилище первых насельников. Ребятишки Епифана крутились на постройке — собирали на топливо подсохшую щепу. Девчонки — старшие в большой семье — возились с матерью на огороде, разбитом тут же, у барака, и вскопанном руками старательной Оксаны. Влас Милованов в свободное время оказывал жене Епифана мелкие услуги — выносил пойло корове, вскапывал грядки — и получал за это кое-что из съестного. Случалось, что ему доставалась даже кружка молока.

Никита завидовал Епифану, который, по его мнению, хорошо тут устроился.

— Тоже нашёл чему завидовать! — усмехался Тереха.

— А что? — говорил Никита. — Привезти сюда семью. Дом, огород, корова. Живи — не хочу.

— Поди-ка ещё и начальником тут станешь?

— И стану! — подзадоривал Парфёнова Никита. — Начальники-то теперь из нашего же брата.

— Ну, ну, — молвил Тереха. — Валяй.

Однажды днём на Штурмовой участок приехал Трухин. Барак уже заканчивался постройкой; сибиряки под руководством Епифана Дрёмы настлали потолок и возводили стропила. Трухин привязал коня к дереву, поздоровался, обошёл барак со всех сторон, притаптывая ногами высоко разросшуюся траву, пощёлкивая по мягкому сапогу плёткой, надетой на кисть руки. В зелёной фуражке, в чёрном пиджаке и синих галифе, он чем-то неожиданно напомнил Егору убитого в Крутихе Мотылькова. Веретенников следил за тем, как Трухин осматривал барак. "Вот и поговорю с ним нынче", — решил он.

— Поднимай! — кричал Тереха. — Чего стали?

Вчетвером сибиряки тянули бревно наверх. Трухин залюбовался Терехой. А тот, обхватив комель и упёршись ногами, вдруг поднатужился и бросил бревно на настил потолка.

"Силён. Удал", — думал о Парфёнове Трухин.

— Тёсу, хозяин, давай, — вытирая потный лоб, сказал Никита. — На крышу…

— Тёс будет, — ответил Трухин. — Завтра подвезут. А сейчас пока отдохните.

Сибиряки прекратили работу. Егор подошёл к Трухину. Степан Игнатьевич, не один раз уже встречаясь с крутихинцами, невольно выделил среди них Веретенникова, который казался ему чем-то взбудораженным и недовольным. Никита и Влас были с первого взгляда ясны: это вчерашние батраки. Понятен и бубнящий бородатый мужик Тереха. По тому, как настойчиво Парфёнов добивался узнать, нельзя ли жить в единоличности, Трухин ещё на лесобирже понял, что мужик этот один из тех, которые не захотели вступать в колхоз и убежали из дому. "Немало нынче и таких, — размышлял он. — Затронули мы в деревне самый главный корень, а без этого ничего бы и не сделали. Да только плохо, что обидели кое-где середняка". Не из таких ли обиженных Веретенников? И если это так, то как он понимает своё положение сейчас? Три или четыре раза перебрасывался Трухин с ним словами — на лесобирже, в бараке, на лесоучастке, во время штурма на реке. Но это были всего лишь обращения начальника к рабочему. "По душам" не поговорили.