Тщеславие
Шрифт:
— Вот.
— Спасибо, сэр… О, спасибо, ваша светлость. — Заглянув в листок, сыщик стал обращаться с графом гораздо почтительнее.
В окне кареты показалось искаженное горем лицо Октавии. Девушка по-прежнему истерически всхлипывала, не сводя глаз с несчастного Руперта, которого в этот миг двое сыщиков грубо ставили на ноги. Кровь все еще струилась по лбу, заливая глаза. Октавия ничем не могла помочь любимому. Она не могла даже выказать свои чувства к нему. Если Руперта опознают — все пропало.
Ей оставалось только тонко подвывать, хотя сердце ее разрывалось от боли.
Сыщик привязал скрученные за спиной руки Лорда Ника к седлу, ноги — к стременам. Ослабевший от удара, Руперт еле держался в седле. Чувствуя на себе взгляд Октавии, он попытался сморгнуть кровь с глаз, чтобы посмотреть на нее, но увидел лишь багровую дымку.
Мысль о том, что он, самонадеянно отказавшись от помощи Бена, отчасти виноват в случившемся, приводила его в отчаяние. Будь с ним хозяин таверны, может быть, катастрофу удалось бы предотвратить. Теперь же его повезут в Ньюгейтскую тюрьму, а Октавия останется здесь. С Филиппом. Ведь тот ждет, что она исполнит все свои обещания.
Один из сыщиков вывел Питера на дорогу, могучий конь фыркал и косился на чужую руку. Хозяин сидел в седле как-то необычно, и животному показалось, что всадника нет. Питер взбрыкнул, и Руперт, потеряв равновесие, съехал набок, но пальцами связанных за спиной рук сумел-таки ухватиться за сбрую и подтянулся наверх. От этого усилия снова закружилась голова.
Путь в Лондон предстоял им неблизкий. Процессия тронулась, Октавия безнадежно смотрела им вслед.
Ум ее лихорадочно работал. Нужно на время забыть о судьбе Руперта. Стоит поддаться отчаянию — и ум окажется парализованным. Стоит представить, как ему плохо, и сострадание подчинит ее целиком. Сначала избавиться от Филиппа — приказала себе Октавия.
— Кучер, пошел! — Филипп щелкнул пальцами вознице, все это время с разинутым ртом наблюдавшему за происходящим. — В деревню Уайлдкрофт!
Он захлопнул дверцу.
— Проклятие! — Октавия лежала на полу, глаза ее были закрыты. — Что с вами? — Он опустился рядом на колени, и в этот миг карета дернулась. Филипп больно ударился плечом о край сиденья. Ругаясь, он снова склонился над девушкой:
— Что с вами? — Похлопал по щекам и, не добившись результата, взял за плечи и слегка потряс ее.
.Глаза Октавии раскрылись.
— Милорд, я, кажется, упала в обморок. Когда я нервничаю в таком положении, со мной это часто бывает, а я не взяла нюхательную соль. Господи, сэр, как мне плохо. — Она снова закрыла глаза.
Филипп смотрел на нее в изумлении.
— Что, черт возьми, значит «в таком положении»? Октавия чуть взглянула на него:
— Я не то хотела сказать, милорд. Такой ужас случается со мной впервые. О, дорогой… не знаю, как объяснить.
— Сядьте. — Филипп попытался ее поднять. — Клянусь Богом, а вы не пушинка. — Наконец он усадил ее на подушку. — О чем вы говорите?
— Должно быть, потрясение, — бормотала она. — Не могу рассказать… Милорд… женские дела…
— Что такое? Ничего не понимаю. Какая-то чушь! Ресницы Октавии затрепетали.
— Месячные, милорд. Задолго до срока… Но от нервов так бывает.
— Боже праведный! — воскликнул Филипп, отшатываясь от нее. — Так вы нечисты? Октавия всхлипнула.
— Мне так больно. Живот просто разрывает. Отвезите меня домой.
Филипп с трудом справился с яростью, охватившей его, и постучал в крышу рукоятью шпаги.
— Слушаю, господин? — Перевернутое лицо появилось в окне кареты.
— Поворачивай обратно. Мы возвращаемся в Лондон.
— Леди дурно? — глубокомысленно спросил возница, но в ответ услышал лишь ругань.
— Поворачивай свою чертову колымагу! Лицо кучера исчезло. Экипаж развернулся на узкой дороге и загрохотал железными ободьями по камням и гальке. Лошади побежали быстрее, стремясь, как и их хозяин, поскорее выехать на широкий, удобный и людный путь.
Филипп смотрел на женщину, которую хотел сделать своей любовницей. Похоже, сам дьявол противится этому.
Но она будет его!
Руки Филиппа сжались в кулаки. Он почувствовал, что раздваивается. Одна его часть хотела все бросить и позабыть Октавию с ее женскими жалобами. Но другая требовала довести дело до конца. Он хотел ее даже сейчас, когда сильная, с характером женщина внезапно превратилась в слабое, ноющее существо, так похожее на своих сестер по племени.
И все же она будет его. Он наставит рога Руперту Уорвику!
Они проехали Вестминстерский мост, и Филипп постучал в крышу:
— Завези меня сначала на Сент-Джеймсскую площадь! Не возражаете, дорогая, если я вас покину? — В заботливой интонации явно чувствовалась издевка.
— Нисколько, Филипп, — кротко ответила Октавия. К его облегчению, она, казалось, несколько пришла в себя. На лице не было следов бурных рыданий и страхов. Напротив, оно стало еще прекраснее: бледное в тени кареты, с глазами, как два золотистых озерца, полных невыплаканных слез.
— Извини, — смущенно оправдывалась она, когда экипаж остановился у дома Уиндхэма. — Не знаю, как еще мне просить прощения… Такие неприятности…
— Не важно, — нетерпеливо перебил ее граф. — Сказать по правде, меня не очень интересуют интимные подробности функционирования женского организма. В следующий раз устройством нашего свидания займусь я. И тогда, мадам, не будет ни срывов, ни отсрочек.
Он выпрыгнул из кареты с таким видом, словно находился рядом с прокаженным.
Октавия вздохнула свободнее. Дорожное приключение, несомненно, только подхлестнуло бы Филиппа, и тогда Октавия оказалась бы в весьма щекотливом положении — хотя бы потому, что в деревне Уайлдкрофт их не ждало уютное любовное гнездышко. Теперь она свободна и первым делом отправится к Бену.
Хозяин таверны должен знать, каков порядок посещения узников в тюрьме и что нужно сделать, чтобы облегчить положение Руперта. Видимо, за все нужно платить — за то, чтобы сняли кандалы, за лекарства. А голова Руперта явно требовала лечения.