Чтение онлайн

Это были ребята одного из обанкротившихся учреждений. Но поскольку оно ещё дышало, хоть и на ладан, а найти работу по специальности им было практически невозможно, ребята и занимались кто чем, а эта бригада раз в неделю, а то и чаще разгружала бисквиты. Поскольку я пришёлся им ко двору, не будучи алкашом и обладая необходимой силой и аккуратностью, то получил разрешение иногда участвовать в их работе. Нужно было только вовремя находиться в нужном месте. И, главное, деньги платили сразу. Таким образом, пусть нерегулярный и негарантированный, но относительно постоянный источник заработка на первое время был найден благодаря случаю и прилежанию. Конечно, под конец работы побаливали спина и руки, но это была приятная усталость. И я пошёл домой, так как был уже вечер. Мимо проезжали бесшумные автомобили и гремящие подковами лошадей кареты, хотя в прошлом, когда булыжник ещё не был заменён асфальтом на большинстве улиц, гром карет, наверно, был гораздо сильнее, да и авто тех времён были немного более шумными. По дороге я зашёл в трактир, чтобы поесть, – дома обрастать бытом у меня не было никакого желания, даже если бы удалось завести кухарку, а брать обеды от хозяйки было совсем уже невозможно (impossibile), слишком уж она была грязная и пьяная. Я выбрал тихий с виду трактир недалеко от Сенной, в котором было мало народу, и поужинал там. На утро я не стал брать ничего, лучше позавтракать попозже, но не в антисанитарных условиях. А затем, так как давно уже стемнело, я отправился к себе. На лестнице было темно и судя по запахам очень грязно, вчера ещё я обратил на это внимание. Кто-то шастал туда-сюда, я имею в виду людей, но и иной живности тоже хватало, никто не обращал внимания ни на что, даже налетая на кого-то в темноте. Квартира по-прежнему была пустой. У хозяйки из-под двери выбивался тусклый свет и пахло чем-то неаппетитным из еды. Моя большая комната была по-прежнему пуста, моя кровать так и стояла почти поперёк, и малый свет из окон позволял не более чем просто ориентироваться в пространстве. Я всё-таки рискнул поставить кровать в более уютный угол, и она не развалилась. С запоздалым сожалением я подумал, что уже сегодня мог бы завести постель поприличнее, но было поздно, и идти никуда не хотелось. Усталость звала лечь как есть и как можно скорее, жаль только, что не с кем, несмотря на упомянутые антисанитарные условия. Теперь у меня наконец-то был свой дом – свой в том смысле, что я мог располагать им, а главное, собой в нём как хочу. Но оказалось, что я заблуждался.

Под утро опять стало холодно, потому что тепло имеет свойство рассеиваться в пространстве, а главное, ещё не наступил рассвет. В комнату ввалилась хозяйка в сопровождении малосимпатичного, насколько я мог рассмотреть, субъекта, оборванного и опухшего. – Вот, будешь жить здесь, в этом углу. С ним. – Хозяйка кивнула на меня. – Устраивайся. – И вышла, не сказав мне ни слова. Субъект недоумевающе вращал головой, не совсем понимая, что происходит, потом, видимо, в голове у него что-то произошло, он уставился на меня, затем подошёл к своей кровати, такой же ржавой и скрипучей, как моя, уселся, покачиваясь, опять посмотрел на меня мутным глазом и сказал полувнятно: – Отец, если у тебя что есть, давай выпьем. – Надо было сразу ставить стену между. – Я тебе не отец, а ты мне не мать. Я своё отпил, так что давай сам по себе. – Он отреагировал слабо, долго качался, теряя последние остатки сознания, а потом повалился набок и замер в довольно неудобной позе. Я пошёл в свой угол и опять улёгся, планируя в уме уже сегодняшний день. Сосед не беспокоил, первый мёртвый сон у него длился долго. Я проснулся, когда он всё-таки свалился с кровати и с кряхтеньем попытался опять на ней устроиться. Дальше сон его сопровождался сипением, скрипением, храпением и прочими звуками. Атмосфера в комнате не улучшалась, спасало только не слишком хорошо заделанное окно.

Несмотря на всё это, я выспался и встал рано, когда ещё только просветлело. Холод и голод способствуют здоровому сну. Это спасло меня от утренних картин соседского пробуждения, и я, как и накануне, вышел, лба не перекрестивши и не умывшись. Настроение и планы человека сильно меняются в зависимости от содержимого его карманов, и сегодня у меня уже копошились непрошенные мысли о том, что хорошо бы найти жильё поприличнее, да и хозяйство завести, если не хозяйку. Тут я вовремя остановился, поняв, что если дам мыслям развиваться в том же направлении, то жизнь вернётся к тому стандарту, от которого я бежал так недавно. Рано было радоваться и рано думать о быте. Всё приходит в своё время, если заниматься своим делом, а моё дело было – писать. Все поэты и философы – я имею в виду истинных, работавших за идею, а не за деньги, – всегда были нищими и хорошо если не преследуемыми. Ведь то, что думает свободный мыслящий человек, разительно отличается от того, о чём велит думать государство, и о чём думает толпа, и за это их не любят ни то, ни другая, и в этом они едины, а учитывая то, что народ и государство, если прибавить к ним и определённую территорию, образуют страну, то следует подумать, нужна ли стране, как явлению, культура вообще. Имеется некоторый опыт, показывающий, что государство без культуры существовать может, я не имею в виду варваров древности. В каком-то смысле и государство, и культура имеют общий принцип – и то, и другая прежде всего есть система запретов. А принципиальная разница здесь в том, что государственные запреты внешние, это рамки, налагаемые на индивидуя снаружи, чтобы он выполнял только необходимые функции и не более того. Система же запретов в культуре – это внутренние запреты, которые человек носит в себе, и которые и делают его человеком разумным, человеком общественным, и в основе которых лежат всё те же десять заповедей. Именно эти запреты и формируют человечество как единство человеков, как будущее богочеловечество [С. П. Семёнов] или космический сверхразум, или ещё Бог знает что, но такое же величественное. А государство – это временная машина, решающая отнюдь не общечеловеческие задачи. Естественно, такие мысли о сущности государства в нашем государстве, как и в любом, публиковать было невозможно, да и просто записывать не рекомендовалось. Поэтому, имея немножко денег, я пошёл искать место, где можно было бы прилично оформить те из моих произведений, что можно публиковать в любом государстве. Эпоха гусиных перьев ещё не кончилась, потому что великие вещи создаются в любые эпохи, но записывать их гусиными перьями и чёрными чернилами гораздо приятнее.

Однако гусей давно съели, разводить их хлопотно, да и не плодятся они при социалистическом ведении хозяйства, поэтому и пришлось изобретать человечеству всякие там автоматические перья. Но с тех пор как цивилизация оседлала технический прогресс, в редакциях перестали принимать рукописи в прямом смысле, и первое требование к ним стало терминологическим противоречием – рукописи должны были быть отпечатаны на машинке или на компьютере, а сейчас даже и не отпечатаны, а на каких-то непонятных магнитных носителях, что уже совсем ничем не напоминает рукопись. Но машинки, как и компьютеры, были изобретены совсем недавно, а в нашем государстве вообще разрешение на механизацию процесса писания и, главное, размножения написанного только-только появилось, и неясно было, в какой мере и надолго ли, поэтому найти что-нибудь печатающее было непросто. К знакомым, как уже говорилось, я обращаться не хотел, потому что прежняя жизнь кончилась, правда, разыскивать меня могли, и очень интенсивно, потому что беглые рабы не имеют права на существование. Походив по разным конторам, я нашёл всё-таки безвестную машинистку, которая взялась перепечатать мои сказки в нужном формате. Их было немного, но на это ушли все мои свободные деньги, и воротился домой я не поужинав, потому что день кончился быстро за всеми этими поисками. Искать заработки было уже поздно, вечерний и ночной мир никогда не привлекал меня, а главное, очень хотелось спать. Поэтому я направил свои стопы к дому, и в скором времени уже поднимался по лестнице, гадая, какие сюрпризы ждут меня ещё в этой квартире. Квартира, однако, оказалась пустой, у хозяйки было закрыто и темно, так что я спокойно мог улечься и заснуть.

Но долго поспать мне не удалось, как я и опасался. Где-то среди ночи, в самый тёмный её час, тёмный ещё и потому, что все окна в нашем колодце уже были погашены, только в двух, под самой крышей, где жили бедные поэты, теплились маленькие огоньки свечей, в этот час неприятный, хоть и не слишком громкий шум возвестил приход моего соседа. С неразборчивым ворчаньем он повозился и рухнул на свою не столько жалобно, сколько противно скрипнувшую кровать. Можно было некоторое время не беспокоиться, что он проснётся, и я остаток ночи проспал так спокойно, как мог. У меня было впереди три дня, за которые машинистка обещала сделать работу, и я мог посвятить их добыванию очередной порции денег.

Первый день прошёл впустую. Никто мной не заинтересовался, похоже, как и во все времена, везде нужна была протекция. Поэтому пришёл я домой не поздно, но ни с чем, и не поужинав, а также и не пообедав, и не позавтракав, и тихо лёг на кровать. Голод не помешал мне думать, а также тихо заснуть. Проснулся я среди ночи от несильного грохота, с которым мой сосед промахнулся, пытаясь улечься на кровать. Чем он сумел так нагреметь, я не понял, но по крайней мере он не пострадал, как и большинство пьяных при падении, – мышцы у них расслаблены, и это смягчает любые удары. Напряжение и группировки амортизируют удары ещё лучше, но пьяные на это не способны. Ворча что-то, он поднялся, и на четвёртый или пятый раз ему удалось улечься так, чтобы ничего не свисало и ничего не перевешивало. Постепенно он затих, а я заснул и видел сон.

Сон: Я очень редко держу в своих руках “Огонёк”, никогда его не выписываю и не покупаю. Разве что случайно посмотрю во время ожидания в парикмахерской, или кто-нибудь из знакомых даст почитать интересную вещь. Но вот случилось, что стоял я на остановке, трамвая долго не было, и, как человек нетерпеливый, не могущий просто стоять и ждать, я пошёл поглазеть на то, что лежит в Союзпечати. Скользнул взглядом по груде газет, взглянул на обложки и хотел отойти, но девушка, сидевшая внутри, пристально посмотрела и сказала: – Возьмите вот «Огонёк», не пожалеете. —

Можно было отказаться, возразить, поговорить на эту тему, но было в девушке что-то необычное и очень серьёзное, что заставило меня взять журнал и отойти, не сказав ни слова.

Журнал лежал свёрнутым у меня в кармане, пока я не вернулся домой. Не хотелось листать его в трамвае, потому что девушка была серьёзной, и что-то подсказывало, что с этим журналом будут связаны большие события. Я взялся за него только под вечер, сел к окну и открыл.

На второй странице обложки фотография, напоминающая обстановку тридцатых годов – несколько человек разматывают провод антенны через большой двор. Старенькие трёхэтажные дома, вид сверху на глазеющую толпу любопытных.

– Это братья Змея, – вдруг услышал я чей-то голос, кажется, той девушки из Союзпечати. – Всмотрись и постарайся помочь. —

И я начал пристально всматриваться в фотографию, до того, что она заполнила всё пространство вокруг, и, оглянувшись, я увидел, что стою на краю крыши, в месте, с которого был сделан снимок.

Снизу по лестнице с концом провода в руке показался один из братьев. – Держи и вытягивай, я буду подавать. – Машинально я стал выбирать провод и наблюдать, как он поднимается с земли и провисает между крышами. Брат стоял чуть ниже, на лестнице, и подтягивал провод.

Провод начал раскачиваться, как только оторвался от земли. Он раскачивался медленно, и в то же время руки ощущали мелкое дрожание, как у натянутого каната. Посмотрев во двор, я увидел, что он обязательно заденет в один из своих размахов провода, идущие наискосок через двор и тоже покачивающиеся. И мы стали выбирать провод рывками, чтобы между размахами подтянуть его сразу выше проводов. Но не рассчитали, и провода сцепились. В первый момент ничего, привычное лёгкое подёргивание, а потом всё потемнело, меня выбросило куда-то вверх тормашками и аккуратно усадило.

Свет. Сижу в гостиной, большой комнате, освещённой, но тёмной из-за резной отделки, старинной мебели. Я успел рассмотреть стены, сделанные очень искусно, в виде резных дубовых арок, в пролётах которых стояли небольшие диванчики с гостями. Ко мне подсела небольшая чёрненькая женщина, очень приятная.

– Вы, я вижу, ещё ничего не знаете. – Это была правда, и догадаться об этом было не трудно по моему виду. – Вот там, в углу – Настенька… – Собственно, дальше я уже ничего не слышал. Настенька сидела в углу у окна, окружённая несколькими, и при разглядывании комнаты я не обратил внимания на эту группу, как и на всех остальных в этой комнате, так как присутствующие создавали такое бесцветное впечатление, что взгляд на них не останавливался. Но сейчас, увидев после слов родственницы Настеньку, я был настолько ошеломлён, подавлен, что, возможно, мой вид был очень неприличен и выделялся в этом чинно-покорном обществе. Настенька была той женщиной, которую мы ласкаем во сне, зная, что это сон, она была той женщиной, которая не может существовать вне нашего воображения. Я понял её смысл сразу же, с первого взгляда на её тяжёлые светлые косы, на выражение её лица, и она моментально выделилась из серой массы гостей без единой живой чёрточки, она выделилась для меня одного, потому что все остальные не понимали, не могли по своей чинности понять её.