Чтение онлайн

Мен Хи пошла в столовую и по дороге увидела Пан Чака. Она обрадовалась, побежала к нему и остановилась, позабыв, зачем он ей был так нужен.

Но Пан Чак заговорил сам, и лицо у него было строгое:

— Где ты была? Что ты делала в конторе?

Она хотела рассказать, но ведь Чер Як велел ей молчать. Если она проболтается, он все равно узнает. Когда он смотрит, кажется, ему видно тебя насквозь.

А Пан Чак, как нарочно, настаивал:

— Ты была у Чер Яка? Что он тебе сказал?

— Нет, нет, я не была у него, меня вызвали в контору за расчетной книжкой. Вот она. — И Мен Хи показала книжку, которая случайно оказалась при ней.

Пан Чак внимательно посмотрел на Мен Хи, и ему стало жаль ее: с такой мольбой смотрели на него глаза девушки.

— Ну а работается как? — спросил он.

— О, хорошо и совсем не так тяжело, как раньше. Я уже привыкла… Вот боны за вчерашний обед, — вспомнила она смущенно.

Пан Чак не брал боны, а она настаивала и сердилась, пока они не решили, что сегодня пойдут обедать вместе и на этот раз расплачиваться будет Мен Хи. Пан Чак снова был весел, и вообще все в этот день было радостным.

Пан Чак сказал, что вечером в цехе собираются ремонтировать машины, поэтому работу кончат на четыре часа раньше. Администрация фирмы, как всегда, шла навстречу текстильщицам: кто захочет, сможет отработать эти часы в другие дни, а у тех, кто не пожелает, просто удержат часть жалованья. Но главное, Пан Чак сказал, что, если ей интересно, она может поехать с ним на центральный склад за пенькой.

О, конечно, ей интересно. Она поедет с ним, как только прозвонит колокол.

Мен Хи никогда не ездила на машине, и ей было немного страшно. Но ведь Пан Чак рядом. Ей очень хорошо возле Пан Чака. Она даже не помнит, когда ей было так хорошо. Нет, так хорошо не было никогда!

Машина мчалась куда-то за город, на товарную станцию, петляя по узким улочкам. Мен Хи совсем уже не боялась. Это только в первые минуты замирало сердце.

Пан Чак снова стал расспрашивать Мен Хи о том, как она жила раньше.

Жизнь у помещика Ли Ду Хана приучила ее к скрытности. Там она научилась прятать от людей свои мысли, не рассуждать, не жаловаться, даже когда боль становилась невыносимой. Там ее научили улыбаться, когда тугой комок сжимал горло и слезы невозможно было удержать. Она молча терпела, молча сносила обиды. Она даже не понимала, что можно жаловаться кому-то, что можно делить свое горе с людьми.

Как же получилось, что одиночество вдруг стало ей в тягость и захотелось чаще видеть этого человека, которого она так мало знает? Как вышло, что она, не таясь, рассказывает ему всю свою жизнь?

Она научилась распознавать людей. Конечно, Пан Чак — хороший человек. Но ведь и Тэн был честный, отзывчивый человек. И дедушка Мун был с ней добр и ласков. Но разве могла бы она пожаловаться им на свою горькую долю? Разве прежде она хоть словом обмолвилась о том, как ей тяжело? Нет, она скрывала от них свою боль, она готова была утешать их самих.

Да что Тэн! Она не могла даже перед родными так раскрыть свою душу, а ведь кому же доверишь больше, чем отцу и матери!

Нет, Пан Чак не такой, как Тэн или ее отец. Те беспомощны, как сама Мен Хи, тем нужна чья-то поддержка. А в Пан Чаке она почувствовала силу. Как хорошо он сказал тогда: «Пойдем вместе!»

В общежитие Мен Хи вернулась поздно. Два раза они ездили на склад, а потом еще долго сидели на тюках пеньки под навесом. Странные вещи рассказывал Пан Чак. Как же это русским удалось прогнать всех помещиков и фабрикантов? Да, но вот и теперь они уже прогнали немцев со своей земли и почти из всех стран, куда те забрались.

Засыпая, она думала о Пан Чаке. Может быть, первый раз в жизни Мен Хи заснула с радостным чувством.

Утром опять было трудно подняться. Но едва она проснулась, как ею овладело предчувствие чего-то хорошего, доброго, счастливого. Что же это такое? О, Пан Чак! Вот отчего так радостно на душе.

И все утро Пан Чак стоял у нее перед глазами, будто он был рядом, будто он помогал ей подсовывать пеньку под ножи. Скорее бы наступил перерыв. Не потому, что она устала, нет, ей хотелось скорее увидеть Пан Чака.

Она первой вышла из цеха, когда прозвонил колокол. Но ни Пан Чака, ни его машины нигде не было. Не оказалось его и в столовой. Мен Хи внимательно смотрела по сторонам. Не увидеть его она не могла, если бы он был здесь. Зачем же он как раз в обеденный перерыв уехал?

Наскоро поев, Мен Хи пошла к навесу и просидела там, не спуская глаз с ворот, до тех пор, пока опять не раздались удары колокола. Через три минуты он снова зазвонит, и к этому моменту барабан уже будет вращаться. Надо идти.

На следующий день ей тоже не удалось повидать Пан Чака. Прошла неделя, а его все не было. Она постоянно думала о нем. Она не боялась, не стеснялась своих мыслей, не гнала их от себя. Она не понимала, что с ней происходит, да и не хотела в этом разбираться. Просто в мыслях о нем легче и незаметнее проходило время. У нее появилась цель: увидеть его. В последний день недели Мен Хи было особенно тяжело. Но все же она решила отработать те четыре часа, что пробыла с Пан Чаком, когда ремонтировали машины…

Но вот прошли и эти часы. Барабан остановился, и Мен Хи поняла, что может идти отдыхать. Она шла, не держась за машины. Она даже смогла отряхнуть с себя пыль и вытереть лицо.

Выйдя из цеха, Мен Хи направилась не в общежитие, а к навесу. Может быть, потому, что надеялась увидеть там Пан Чака, но, скорее всего, ей просто захотелось подышать свежим воздухом. Ведь была уже совсем ночь, и Пан Чаку в такое время здесь нечего делать.

Мен Хи села на развалившийся тюк пеньки и долго просидела там ни о чем не думая. Потом ей стало холодно, и она пошла под навес.

Огромные тюки пеньки громоздились до самой крыши. Она ощупью шла вдоль проходов между ними, пока не оказалась на площадке, образовавшейся среди беспорядочно набросанных тюков. Здесь Мен Хи обнаружила небольшое углубление, нечто вроде ниши из пеньки, и, не раздумывая, улеглась в ней.

Сколько проспала она — неизвестно. Она бы спала еще долго, но ее разбудил негромкий говор. Странно, ведь здесь никого не было!

Тусклый свет проникал из-за тюков, но людей Мен Хи не видела. Что они тут делают? Сначала она не различала слов: говорили несколько человек сразу — мужчины и женщины.