Туда, где кончается Лес
Шрифт:
Драгоценный цветок, оставшийся последней памятью о возлюбленной,
Маг поместил на мраморный постамент.
Под двойной стеклянный купол, между стенками коего
Перекатывались густые прозрачные капли оранжевого солнечного света,
Похожие на разлитое подсолнечное масло.
Днем этот купол скапливал лучи жаркой звезды,
А стоило той скатиться по небу вниз, к другой стороне земли,
Он загорался и заливал розовый сад светом, согревал колдуна.
И на постаменте, вытекая из-под купола, особенно насыщенные,
Красные, как кровь, капли писали много раз единственное слово:
«Прекрасна-я, прекрасна-я, прекрасна-я!»
Золотая дымка, бывшая не то бестелесным духом,
Не то игрой ночной тени и магического свечения,
После того, как стрелка часов падала за полночь,
Возникала под горящим куполом,
И магу мерещились очертания девичьей ладони
Туманные и эфемерные.
Снова и снова касались хрупкие пальцы озаренного шипа розы под куполом,
Чтобы сей же миг раствориться и затопить цветок завесою звездной пыли.
Розовые кусты заполняли собою сад,
Обволакивали купол, чтобы защитить спрятанную в нем драгоценность,
Чтобы иглами своими пронзить кожу того, кто осмелится прикоснуться
К стеклу, под которым не текло более время,
К стеклу, служившему границей между Вечностью и настоящим.
Шли месяца, годы и века, розы все разрастались,
Вынесли на своих ветвях дряхлые ворота и изгороди сада, разбитые в щепки.
И, наконец, обнес дом и башню суливший лишь беды гостям живой лабиринт.
Для того, чтобы охранять покой мертвой феи…
Свиток первый, рассказывающий о событиях, случившихся задолго до встречи Нана и Симары
Землю укрыли заботливо волны темно-синего велюра,
Перетекавшие густой тьмой от одной линии горизонта до противоположной ей.
Ветер придавал слившимся с небосводом облакам новые изгибы и формы,
Когда они смещались или расступались, можно было узреть звезды,
Укрывшиеся небесным пухом и мирно под ним дремавшие.
Некоторые из них пробуждались, испуганные,
И с эклиптики падали к местности, над которой светились.
Оставляя на велюровом небе вышитый серебром хвост,
Скатывались по тучам к бесконечному густому лесу и, шурша листвой,
Исчезали в нем.
Светлячки и мотыльки,
Забивавшиеся в сшитые из листьев и паутины коконы,
Освещавшие и нагревавшие собой или наполнявшие своим пухом убежища,
Могли видеть свет.
Меж темных листков и жарких бутонов лабиринта, меж высоких травинок,
Закрывавших собой прочные стволы, мощные корни и протоптанные смельчаками пути,
Согревавших кости тех,
Кого пьянящий, дурманящий запах роз обрек на блуждание среди алых лепестков и погибель,
Меж шипов, наколовших алые пятна останков и составляющих бутона,
Пробивались остроконечные лучи и линии золотого света с прочной завесой блеска в них,
Будто в самое сердце лабиринта упала с небосвода одна из горящих звезд.
Взволнованно кружившие в воздухе искорки, подобно маленьким светящимся хирономидам,
Оседали на темно-зеленых листьях, покрывали их светящимися крапинами,
Напитанными теплом огня или Солнца оранжевыми отметинами.
В освещенных извилистых коридорах лабиринта мерцали тени,
Но они не принадлежали тихой и прохладной ночной дымке, разреженной светом.
Это была тень живого существа.
Здесь и там слышались острожные рысьи шажки и поскрипывание ржавого фонаря на изогнутой ручке.
Здесь и там лучи на доли секунд затмевала крупная масса, шуршавшая грубыми тканями,
Соприкасавшимися с гладкими листьями и цеплявшимися за острые длинные шипы розовых лоз.
Здесь и там алчно и возбужденно сверкали и исчезали во тьме два человеческих ока.
Пират со старым фонарем в руке пронырливым умом и цепким взором морского волка искал маленькое упавшее на землю Солнце,
Осыпавшее лабиринт лучами.
Разлившееся по саду жидкое золото завлекало его.
В грозу и шторм, когда морские разбойники пережидали непогоду в таверне,
Нагретой шумными голосами и большим очагом над ковром, где тревожно дремали крупные мангусты и кошки, болевшие от дождя,
Компанию пиратам составлял странствующий музыкант.
У огня на полу, согреваемый мехом и дыханием спавших зверей, он играл на гуслях и пел за гроши,
А грома раскаты и крупные капли, разбивавшиеся о глиняную крышу и закрытые ставни, ему подпевали.
Пел он про лабиринт из тысячи розовых кустов,
Который увидал однажды глубоко в лесу,
Про сокровище, что охраняют острые шипы и змеящиеся средь камней и осколков ореховой скорлупы цепкие лозы.
Жаром очага, усталостью и сытной похлебкой разморенные,
Ромом и крепкими запахами старого порта опьяненные
Пираты спали за грубыми столами и прямо на полу.
Один лишь из них, все еще крепко державший в руке кружку, слушал музыканта.
Да хозяин таверны, что любым гостям, щедро платящим и безродным, рад был,
Напевал тихо отдельные приятные слуху звучания, протирая бутылки и разбитые миски.
Затихли последние ноты песни, и сильное, волнующее желание охватило пирата:
Всюду мерещились ему сокровища, усыпанные кровавыми каплями лепестков,
Всюду слышался ему звон золотых монет,
Отображения которых роняла на столы заглядывавшая в слуховое окно Луна.
Он дождался, когда скроются небесные огни за тучами, и все отойдут ко сну.
Все кинжалы и сабли еще до заката разбойники сложили кольцом на полу пустой каморки и заперли ее до утра,
Поклявшись не отпирать ее до рассвета и избежать стычек на противной морским бродягам сухой земле.
Взял потому пират ржавый кухонный нож с уродливо изогнувшимся лезвием