Чтение онлайн

— Василь Палыч, ну — бред же!..

Начальник ОУРа хмуро кивнул:

— Ну, бред… А если я докажу, не знаю как, что это — бред, то на районе повиснут два трупа, притом — вечно «глухих»… Так что менять я ничего не буду. Юридически — Курлисов совершил покушение на разбойное нападение, при этом был убит гражданкой Гороват.

— Которую он же потом и убил?

— Ну… доубил… На бумаге все сходится.

— Ага, — язвительно ухмыльнулся вор. — Шито-крыто!

Токарев прищурился:

— Откуда это у тебя такая гражданская позиция — ментов мухлежом попрекать?

Варшава сморщился, как от внутренней боли:

— Я не попрекаю… Но мокродел этот — не из блатных…

— Может, спортсмен?

— Нет.

— Это почему? — заинтересовался такой убежденностью начальник ОУРа.

— Когда мы говорим: «валим!», то — режем. А когда спортсмены говорят: «валим!» то — сваливают. [16] Они еще духа не набрались.

Токарев выслушал аргументацию внимательно, но скепсиса своего не скрыл:

— Не спортсмен, не блатной… Стало быть — маньяк-оборотень? Где-то я уже слышал что-то подобное… И — не раз.

— He язви.

— Кто из нас — «особо опасный»? Тебе и видней, — отшутился Василий Павлович и тут же добавил, уже серьезно: — И приметы — честно говоря, слабенькие.

Вор, словно вспоминая убийцу, медленно кивнул:

— Приметы… да… он весь такой — обычный… Вот только… он знаешь — без эмоций… даже когда злился… не знаю, как объяснить…

Токарев несколько раздраженно махнул рукой:

— И глаза, как у слепого, — алюминиевые… Слышал!

Варшава, будто его и не перебивали, также медленно добавил:

— Я его в харю знаю.

— Найдешь — мне скажешь?

— Сам не сдюжу — скажу.

— Вот и поговорили, — заключил начальник ОУРа. — Ладно, давай перемозгуем. Через недельку позвони мне сам, без посредников. Кстати, а откуда ты Тульского знаешь?

Вор прищурился и впервые за весь этот напряженный разговор по-доброму улыбнулся:

— А может, это он меня знает?

— Не надо, Варшава! Молод он.

Варшава посмотрел на Токарева серьезно и сказал, будто слово честное дал:

— Ты не думай, парень будет вашинских кровей!

— Да знаю я! — успокоил его Василий Павлович. — В бой все время рвется!

Вор и не заметил, как «продал» себя ласковой гордостью интонации:

— Ишь ты!.. Это хорошо… Мать его я знавал… но то было на Пасху. Не бери в голову…

Токарев же все нюансы тона ловил профессионально, однако удивление свое скрыл, переведя разговор на еще одно очень важное для обоих направление:

— Как ты понимаешь, мое руководство тоже не будет в ладоши хлопать, если донесут о наших беседах…

Варшава понимающе кивнул, однако от вопроса не удержался:

— А что в нашем разговоре дурного?

— Ничего. Просто соображаем, как найти человека, которого, если ты не сможешь убить, то я попробую посадить. А так-то все нормально…

Крыть вору было нечем, и он лишь головой покачал:

— Жесткий ты человек, Токарев.

— Можно подумать, что ты — приятный, как шелк, — немедленно парировал Василий Павлович.

Похмыкали, пощурились друг на дружку, ежась на холодном ветру — разговор-то их длился почти час, а на дворе не лето стояло.

— Ну, бывай!

— До встречи!

Они разошлись, и руки снова не жали друг другу. Но буквально через секунду Токарев снова окликнул Варшаву:

— Май!

— Оу?

— А ведь мы с тобой уже седые!

— Сила не в цвете, а в сухожилиях, — назидательно ответил вор.

Когда Василий Павлович уже перебегал по диагонали набережную, то услышал гулкое и знакомое:

— Эй, Токарев, я тебя не бою-юсь!

— Конспиратор! — рассмеялся начальник розыска и пошел в 16-е отделение.

У входа в это историческое здание, в котором жил некогда сам Шмидт, участковый Мтишашвили комментировал действия некоего, судя по всему, задержанного гражданина, пытавшегося открыть дверь совсем не в ту сторону, куда она вообще-то открывалась:

— Сильнее можешь?

Гражданин пробовал сильнее, но «пещера Али-бабы» не открывалась.

— Еще разок попробуй!.. Ну… Я за тебя врата в рай открывать не буду… Ну… Вах! Никакая мысль тебе в голову не идет, да? Тогда попробуй рогами и с разбегу!

Василий Павлович, подойдя, отодвинул гражданина и открыл легко дверь на себя.

— А по какому праву?!.. — взвился вдруг ни с того ни с сего задержанный. Токарев молча ухватил его за шиворот и дал пендель, так что гражданин кособоко влетел в дежурку.

— Мтишашвили! Ты что маешься?

— Хотел избежать насилия, да!..

Начальник ОУ Ра вздохнул аж с пристоном и прошел в помещение местного розыска. Там было пустынно, заместитель начальника отделения по УР куда-то свинтил вместе с большинством оперов.

Лишь в одном кабинете находились опер по прозвищу Боцман да составлявший ему компанию маявшийся Тульский.

Боцман свое прозвище получил еще лет двадцать назад, когда пришел в милицию из речного флота. Он всегда под рубашкой носил тельняшку, образованием не блистал, поскольку закончил всего шесть классов — это потом уже ему в личном деле подделали документы на десятилетку. Боцман всю жизнь проработал в 16-м, начинал с постового и дошел до старшего оперуполномоченного в звании капитана. Выше ему ничего не светило, да он и сам это понимал и не стремился. Орфографические ошибки в объяснениях и постановлениях он делал умопомрачительные, но территорию свою знал так, что мог дать такой, например, совет операм: «Когда к Верке зайдете, то не прислоняйтесь в темноте к правой стенке — там обои лет шесть назад отвалились, можете в известке перепачкаться!» Боцмана практически не видели трезвым, но его терпели, потому что он был всегда и был незаменим, как гвоздь-сотка. Если с ним говорили по-хорошему, то он мог «последнюю рубаху на бинты порвать», а ежели по-плохому…

Пару лет назад в кабинет Боцмана влетел на развевающихся фалдах модного кожаного плаща опер из главка и швырнул на стол листок с записанными фамилиями:

— Пробей по ЦАБу!..

Сотрудник Управления имел в виду, что надо дозвониться до Центрального Адресного Бюро и сверить точность фамилий, имен, дат рождений и т. п. Со стороны это выглядело самоуверенно, похабно, а для Боцмана и оскорбительно. Поэтому он привстал из-за стола, схватил своей ручищей телефонный аппарат и действительно пробил, но не по ЦАБу, а прямо в голову вошедшему. Шуму было много, пока все бегали, созванивались, матерились и удивлялись, Боцман спокойно собрал осколки пластмассы в ведро, досочинял постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, любовно прошил белыми нитками материал и лишь после этого открыл дверь своего кабинета, в которую уже минут десять отчаянно стучались коллеги: