Чтение онлайн

— Но если ваш дядя дома…

— Так он же анархист! Мы не станем его звать.

И она заставила Аугусто пойти вместе с нею наверх. Бедняга, он шел к ней как экспериментатор, а теперь чувствовал себя подопытной лягушкой.

Когда они оказались одни в гостиной, Эухения, не снимая шляпы и плаща, спросила:

— Что же вы собирались сказать мне?

— Ну… ну… — лепетал бедный Аугусто, — ну…

— Да что «ну»?

— Я не могу успокоиться, Эухения, тысячу раз я возвращался к тому, о чем мы говорили в прошлый раз, и, несмотря на все, не могу с этим смириться. Нет, нет, я не могу с этим смириться!

— С чем же вы не можете смириться?

— С этим самым, Эухения, с этим самым!

— С чем «с этим»?

— С тем, что мы будем только друзьями.

— Только друзьями! Вам этого мало, дон Аугусто? Или вы хотите, чтобы мы не были друзьями?

— Нет, Эухения, не в том дело, не в том.

— А в чем же?

— Ради Бога, не заставляйте меня страдать,

— Вы себе сами выдумываете страдания,

— Я не могу смириться, не могу! — Чего же вы хотите?

— Чтобы мы были… мужем и женой!

— Хватит, с этим покончено!

— Чтобы покончить, надо сперва начать.

— Но вы же мне дали слово?

— Я не знал, что говорю.

— А эта Росарио?

— Ради Бога, Эухения, не напоминай мне о ней! Не думай о Росарио!

Тогда Эухения сняла шляпу, положила ее на столик, уселась и затем медленно и торжественно сказала:

— Хорошо, Аугусто, раз уж ты, в конце концов, все таки мужчина, считаешь для себя не обязательным держать слово, то и я, всего лишь женщина, тоже не обязана держать свое слово. Кроме того, я хочу избавить тебя от Росарио и всех ей подобных, которые могут тебя завлечь. Чего не смогли сделать ни благодарность за твое бескорыстие, ни отчаяние от разрыва с Маурисио — ты видишь, как я с тобой откровенна, — то сделало сочувствие. Да, Аугусто, мне жаль тебя, очень жаль! — При этих словах она слегка похлопала правой рукой по его коленке.

— Эухения! — И он протянул руки, чтобы обнять ее.

— Осторожно! — воскликнула она, увертываясь от него. — Осторожно!

— Но в тот, в прошлый раз…

— Да, но тогда было другое дело!

«Я в роли лягушки», — подумал психолог-экспериментатор.

— Да, — продолжала Эухения, — мужчине, который всего-навсего друг, еще можно разрешить известные вольности, но их нельзя допускать с… скажем, с женихом!

— Не понимаю.

— Когда мы поженимся, Аугусто, я объясню тебе. А сейчас держи руки при себе, хорошо?

«Дело сделано», — подумал Аугусто, чувствуя себя настоящей подопытной лягушкой.

— Теперь, — сказала Эухения, поднимаясь, — я позову дядю.

— Зачем?

— Вот тебе раз! Чтобы сообщить ему!

— Правильно, — уныло воскликнул Аугусто. Через минуту она пришла с доном Фермином.

— Дядюшка, послушайте, — сказала Эухения, — вот перед вами дон Аугусто Перес, он просил моей руки. Я дала ему согласие.

— Великолепно, великолепно! — воскликнул дон Фермин. — Иди сюда, дочь моя, я обниму тебя! Великолепно!

— Вас так восхищает, дядюшка, наше решение пожениться?

— Нет, меня восхищает, поражает, покоряет ваш способ решения дела, только вдвоем, без посредников… Да здравствует анархия! Как жаль, как жаль, что вам придется для завершения ваших намерений обращаться к властям. Конечно, не испытывая в душе никакого к ним уважения. Pro formula [16] , только prо formula. Я уверен, вы считаете себя уже мужем и женой., Во всяком случае, я сам, во имя бога анархии, женю вас! И этого достаточно. Великолепно! Великолепно! Дон Аугусто, отныне этот дом — ваш дом.

— Отныне?

— Да, вы правы, он был ваш всегда. Мой дом… Мой? Дом, где я живу, всегда был вашим, как и всех моих братьев, но отныне… Вы меня понимаете?

— Да, он вас понимает, дядя.

В эту минуту позвонили, и Эухения сказала:

— Тетя!

Войдя в гостиную и увидев их, тетка закричала:

— Уже догадалась! Итак, дело сделано? Я это знала. Аугусто думал: «Лягушка, настоящая лягушка! Меня

выловили, как и других».

— Вы останетесь сегодня с нами обедать, конечно, чтобы отпраздновать… — сказала донья Эрмелинда.

— Ничего не поделаешь, — вырвалось у несчастной лягушки.

Отныне началась для Аугусто новая жизнь. Почти все время он проводил у своей невесты, изучая уже не психологию, а эстетику.

А Росарио? Росарио больше не приходила к нему. Глаженое белье в следующий раз принесла уже какая-то другая женщина. Он едва осмелился спросить, почему не пришла Росарио. Зачем было спрашивать, если он догадывался сам? И это презрение — а ничего иного и быть не могло, — это презрение было ему хорошо знакомо, совсем не обидно и даже доставило удовольствие. Он? он отыграется на Эухении. А та, конечно, по-прежнему говорила: «Успокойся и убери руки!» В этих делах она ему воли не давала!

Эухения держала его на голодном пайке — смотри, но не больше, — разжигая в нем аппетит. Однажды он сказал:

— Мне очень хочется сочинить стихи о твоих глазах! И она ответила:

— Сочиняй!

— Но для этого, — добавил он, — мне нужно, чтобы ты поиграла на пианино. Слушая твою игру, я буду вдохновляться.

— По ты же знаешь, Аугусто, с тех пор как твоя щедрость позволила мне бросить уроки, я больше не садилась за пианино. Я его ненавижу. Сколько я с ним намучилась!

— Все равно, Эухения, сыграй, чтобы я мог сочинить стихи.

— Хорошо, это в последний раз!

Эухения села играть, и под ее аккомпанемент Аугусто написал стихи:

— Как тебе нравится? — спросил Аугусто, прочитав стихи вслух.

— Как мое пианино, почти совсем не музыкальные, А это «говорят»…

— Я вставил это слово, чтобы придать простоту.

— «О Эухения», по-моему, напыщенно.

— Что? Твое имя — напыщенное?

— Ах, конечно, в твоих стихах. И потом, все это мне кажется очень… очень…

— Скажем, очень руманическим.

— Что это такое?

— Ничего, наша с Виктором шутка.

— Послушай, Аугусто, после нашей свадьбы я в своем доме не потерплю шуток, понятно? Ни шуток, ни собак. Так что можешь уже подумать, куда денешь Орфея,