Чтение онлайн

– Ну?

– Он сказал, что во время ареста, который был, как вы заметите, в ноябре 1935 года, Чарли жил с актрисой – это значит первый ряд кордебалета – по имени Энджела Энджел.

– Энджела Энджел? – Ханнасайд задумался. – Примерно год назад было дело, относившееся к девушке по имени Энджела Энджел. Самоубийство?

– Да, – ответил сержант. – Шестнадцать месяцев назад, если точно. – Он раскрыл папку, в которой лежали найденные в «Грейстоунз» бумаги Эрнеста Флетчера, и взял верхнюю фотографию. – А это, супер, и есть Энджела Энджел.

Ханнасайд взял фотографию и сразу узнал девушку, которая утром показалась чем-то знакомой сержанту.

– Как только Ньютон назвал имя, а назвал он его только потому, что на нее, бедняжку, было особое дело, я все вспомнил, – продолжал сержант. – Ею занимался Джимми Гейл, от него-то я тогда и услышал эту историю. Покончила с собой, и никто не мог узнать, по какой причине. Не то чтобы она попала в беду, она танцевала в шоу в кабаре Дьюка, на счету в банке у нее была приличная сумма. Все равно, в один прекрасный вечер она сунула голову в газовую духовку. Во всем деле как будто нет ничего особенного. И все же какие-то обстоятельства слегка заинтересовали Гейла. Во-первых, она не оставила письма с объяснением, что, по мнению Гейла, уже необычно. В девяти случаях из десяти самоубийца оставляет письмо, из-за которого какой-нибудь сукин сын будет до конца дней чувствовать себя убийцей, заслуживает он этого или не заслуживает. Она не оставила. Более того, так и не удалось установить ее настоящее имя. Даже банковский счет она открыла на имя Энджелы Энджел. Может, у нее совсем не было родных, может, они решили не объявляться и не предъявлять права; судя по всему, она была не из тех, кто открывает подругам свои тайны. Когда дошло до дела, никто в кордебалете не знал историю ее жизни. Они знали только, что за семь или восемь месяцев до самоубийства она познакомилась с очень приличным джентльменом, который устроил ей стильную квартирку со всеми вытекающими последствиями.

– Флетчер?

– Складывая одно с другим и прибавляя несколько простых фактов, приходишь к выводу, что это он, шеф. Не то чтобы я установил имя, ничего я не установил. У Дьюка и сейчас работают две девушки, танцевавшие с Энджелой, но ни одна из них вроде бы не слышала настоящего имени ее приятеля. Они помнят только, что она называла его Бубу, – по-моему, уважающий себя джентльмен вряд ли может смириться с таким прозвищем.

– Какое-нибудь описание?

– Да – средних лет, темноволосый, худощавый, подтянутый. Ну просто Эрнест, как живой. Но если подумать, то и масса других людей тоже как живые, но хватит об этом. Как я сказал, он стильно обустроил Энджелу, и она сменила работу в кабаре на жизнь в золоченой праздности. Это случилось через шесть месяцев после того, как друг Чарли сел в тюрьму. У Дьюка об Энджеле ничего не слышали в течение следующих шести месяцев, то есть до декабря 1935 года, когда она пожелала устроиться на свое старое место.

– Брошена?

– Такой вывод напрашивается, – осторожно сказал сержант, – вот златокудрая Лили…

– Кто?

– Одна из танцовщиц. Она заявила и тогда и сегодня, когда я говорил с ней, что Энд-жела была замкнутая, как улитка в раковине, и ничего не рассказывала. Отсеивая зерно от плевел, что не так-то просто, когда Лили начнет болтать, я пришел к заключению, что покойный Эрнест (или ему подобный) сделался великой любовью Энджелы. Только сам он остыл. Но, учитывая, что она не была в беде и имела кое-какие сбережения, я должен сказать, по-моему, он обращался с ней не так уж плохо. Тем не менее златокудрая Лили твердит, что разбил сердце ей он, а не кто-то из крутившихся вокруг нее мужчин. Через пару месяцев она решила, что без покойного Эрнеста жить не может, и сунула голову в газовую духовку, и это все.

– Бедняжка! Чем больше я узнаю про Флетчера, тем меньше он мне нравится.

– Ну, будьте справедливы, шеф, – взмолился Хемингуэй. – Это же не растление малолетней! Энджеле следовало предвидеть, что случится в конце концов. Но, очевидно, она ничего не соображала. Что до меня, то я бы хотел знать, какова тут роль Чарли Карпентера.

– Вы что-нибудь выяснили о его передвижениях с момента выхода из тюрьмы? Когда это было точно? – Он взглянул в досье на столе. – Июнь 1936-го! Как раз год назад. Что он делал все это время?

– Понятия не имею, – признался сержант. – Знаю только, что ни за что его не забирали. Забавно, правда? Если он стремился к великому отмщению, чего ради он ждал целый год?

Ханнасайд снова посмотрел на фотографию.

– Месть? Разве он похож на мстителя?

– Нет, ничуть. Скорее похож на тупицу и слабака, и, судя по всему, он эгоист и хам, не способный подумать о ком-то, кроме себя. Нет, мне с первого взгляда показалось, что он хотел подоить покойного Эрнеста. Без особенного успеха, чего и следовало ожидать, исходя из его послужного списка.

– Да, – согласился Ханнасайд. – И тут мы наталкиваемся на убийство.

– Как лбом на стену, – согласился сержант. – И концы не сходятся.

– Где-то что-то повисает. Впрочем, он соответствует описаниям Гласса и миссис Норт… Но, конечно, описания эти слишком расплывчатые.

– О, так у вас была миссис Норт?

– Была, и, если я не ошибаюсь, она полагает, что Флетчера убил ее муж.

Сержант широко раскрыл глаза.

– В этих пригородах чего только не навидаешься! Ну и дела! А что об этом говорит Ихавод?

– Я пока ничего ему не говорил, так что он не удостоил меня своим мнением.

– Что-то будет, когда он пронюхает. Он выучит целую главу, чтобы обрушить на нас. Но эта идея о муже миссис Норт сильно осложняет дело. Что же случилось на вашем конце, шеф?

Ханнасайд кратко пересказал оба разговора с Хелен Норт. Сержант слушал внимательно, в его блестящих проницательных глазах, прикованных к лицу начальника, постепенно нарастало отвращение.

– Ну, что я вам говорил? – воскликнул он, дослушав Ханнасайда. – Вся сцена уже забита посторонними. И вот что я еще скажу: когда мы покончим с делом, мы будем до отвала сыты этой мадам Норт. Могу поспорить, она решила, что нам сам Бог велел бегать по кругу, пока она разыгрывает свою трехактную пьесу-загадку. Удивляюсь, шеф, как это вы позволяете втягивать себя в ее нелады с мужем. Больше того, какой смысл скрывать от него дело с расписками? В конце концов он же узнает.

– Вероятно, но я не думаю, что в мои обязанности входит открывать ему глаза.

Сержант фыркнул.

– А какой он из себя, этот муж? Он как-нибудь объяснил, отчего вернулся домой на неделю раньше?

– Нет. Он парень приятный на вид. Знаете, малость высокомерный и думает больше, чем говорит. Решительный тип, такого не просто вывести из себя, и вовсе не дурак.

– Надеюсь, мы возьмем его за жабры, – бессердечно приговорил сержант. – Надо думать, он будет для нас такой же докукой, как и его жена. Алиби у него нет?

– Говорит, что нет. Можно сказать, он подарил мне это сообщение.

– Да? – сержант посмотрел искоса. – Вам не приходит в голову, что он нарочно наводит нас на ложный след?

– Разумеется, это возможно. Если он подозревает, что Флетчера убила его жена. Зависит от того, сколько он знает о ее отношениях с покойным.

– Понял, – простонал сержант. – Миленький бадминтончик, в котором мы с вами летаем взад-вперед вместо воланов. Конечно, по-настоящему голова у нас заболит, когда миссис Норт додумается сказать, что человек, которого она видела, не иначе как Чарли Карпентер. Тогда мы заставим ее проглотить все ее рассказы, как покойный Эрнест его выпроваживал. Все, наверно, вранье.

– Может быть, но она сказала правду про отпечатки ее пальцев на двери. Перед отъездом из Марли л проверил. Самые большие несоответствия у нас – во времени. В 21. 35 Бадд ушел из «Грейстоунз» через садовую калитку. Думаю, можно считать, что это доказано. Миссис Норт в это время шла по Мейпл-гроуву и утверждает, что видела, как из «Грейстоунз» вышел толстый человек.

Сержант сделал заметку на листке бумаги.

– Это согласуется с нашей версией: в 21. 35 Бадд уходит, является мадам Норт.