Чтение онлайн

Помимо поучений норвежскому скауту о мореходных способностях полинезийцев Метро, как и Гейне-Гельдерна, интересовало, каким образом Хейердал использовал окончание каменного века в качестве объяснения невозможности происхождения полинезийцев из Азии. Поскольку, если бы было верно, как утверждал Хейердал, что они появились из горных районов озера Титикака, они должны были тогда жить в каменном веке, поскольку люди именно того периода сели на бальзовые плоты в начале второй половины I века н. э. Но это было не так, писал Метро и интересовался, каким образом Хейердал вообще мог не знать, что перуанские индейцы использовали металл с I века до н. э. и что именно в этих районах Нового Света металлургия получила наибольшее распространение.

Как и его коллеги, Метро не хотел затрагивать поэзию, без которой невозможно было представить себе приключения на «Кон-Тики». Но, поскольку науку Хейердала можно было считать мусором, то не удалось избежать нанесения ущерба и поэзии {149} .

Франко-швейцарский этнограф Альфред Метро (слева) довольствовался определением экспедиции на «Кон-Тики» как похода скаутов. На фото он с антропологом Марселем Гриолем

Скепсис, с которым встретили Хейердала после плавания на «Кон-Тики», не отличался по основным пунктам от того скепсиса, что сопровождал его до отправки в путешествие. Противодействие не стало для него неожиданностью {150} , но его очень раздосадовало то, что задающие тон в академической среде силы не хотели, несмотря ни на что, признавать то, что было действительно новым, — на бальзовом плоту можно было проплыть почти 8 тысяч километров по открытому морю. Однако заставить ученых отказаться от главного аргумента оказалось делом тяжелым и требующим времени, если вообще можно было это сделать. С тех пор как Хейердал потерпел крушение на рифе Раройа, он надеялся, что его путешествие признают существенным для дальнейших исследований. Но вместо этого ему пришлось столкнуться с тем, что ученые посвятили себя поиску новых способов опровержения его теории.

Хотя критика таких исследователей, как Бак, Скоттсберг, Роуи, Линтон, Гейне-Гельдерн и Метро, задела Хейердала, ему не оставалось ничего другого, как принять ее к сведению. По крайней мере, никто из них ни в малейшей степени не обвинил его в нечестности, как это сделал Карстен. У Скоттсберга он нашел также и примиряющие нотки. В большой статье в «Гётеборгс хандель ог шёфартстиденде», отвечая на критику Скоттсберга, он писал: «Я должен, тем не менее, признать, что, именно пробиваясь сквозь сопротивление, такое, какое оказывает Скоттсберг, теория покажет свою жизнеспособность. Пока теория показывает свою способность к сопротивлению штормам как на море, так и на суше, она укрепляется с помощью этих нападок, вместо того чтобы ослабнуть» {151} .

Ответ был интересным, поскольку он выражал желание Тура Хейердала следовать обычным нормам научной дискуссии. Допуская наличие разногласий и необходимости проверки основных постулатов, которые бы открывали перспективу дальнейших исследований, ученый должен был терпеливо выслушивать критиков. Это также предполагало готовность к дискуссии и то, что возможные споры будут вестись с уважением к противнику. Иначе говоря, ученый должен был, хоть это и казалось обидным, отказаться от своих убеждений, если бы оказалось, что теория не имеет права на существование.

Тем не менее упрямый и несмирившийся Тур Хейердал ринулся в бой за свою теорию после путешествия на «Кон-Тики». Еще до того, как поднять паруса, он считал, что имеющийся у него материал произведет революцию в антропологии {152} . Когда он вернулся, его уверенность не убавилась. Сопротивление, которое постепенно наваливалось на него, убедило его еще сильнее в том, что прав именно он. Спор быстро принял характер позиционной войны. Если противники обвиняли Хейердала в том, что его исследования не соответствовали научным стандартам, он отвечал им обвинениями в догматизме. И поскольку конфликт превратился в такого рода спор, где одно решение исключало другое, компромисс, по сути, был невозможен. Первые полинезийцы пришли ни из Азии, ни из Южной Америки — они вообще не приходили.

Тур Хейердал имел полное право быть упрямым. Если противники сидели в своих креслах, то он аргументировал с палубы плота. Они, конечно, посетили несколько островов в Тихом океане, но никогда, как он, не путешествовали на далекие расстояния на доисторическом транспортном средстве. Поэтому они совсем не понимали ни размеров этого океана, ни того, с какими проблемами пришлось столкнуться людям, которые однажды отдали себя в его власть. Они не представляли, какую силу имеют океанские реки, как Хейердал любил называть морские течения, или ветер, всегда дувший с востока на запад. Они не понимали системы морской циркуляции.

Хейердал знал не только то, что на практике оказалось возможно пересечь океан между Перу и Полинезией на нескольких связанных вместе бревнах. Он также знал, что человеческая психика может это выдержать, и как выдержали те, что, по легенде, пошли за богом Солнца Кон-Тики и покинули берега, взяв курс на запад. Хейердал не сомневался, что он с победой выйдет из конфликта, как только напишет научную монографию. В этой «этнографической работе о путешествиях доисторических рас» он по-настоящему «построит теорию о происхождении полинезийской расы» {153} , — подчеркивал Тур каждый раз в газетных статьях и письмах к семье и друзьям, как будто повторяя мантру.

Но до этого было еще далеко. Было «так много других дел, которые надо завершить», пока он сможет полностью сосредоточиться на монографии, писал он с горечью своим товарищам по путешествию на плоту {154} . После многих мытарств плот «Кон-Тики» попал наконец в Осло, где он все еще валялся на прибрежных камнях перед Музеем «Фрам». Однако, если Тур надеялся, что власти в качестве благодарности за ту рекламу, что он сделал стране, возьмут на себя труд предоставить плоту какое-то место, то его постигло разочарование. В письме Кнуту Хаугланду, основной движущей силе строительного комитета, он писал, что ему было бы «в десять тысяч раз приятнее, если бы „Кон-Тики“ оставался, как огромный памятник, на рифе Раройа, чем то, что он теперь догнивает дома на прибрежных камнях» {155} .

Все же Кнут не сдался. Частично с помощью обещания денег от Тура {156} ему удалось поставить плот под крышу. Музей открыл свои двери в рождественские дни 1949 года. Прошло немного времени, и он стал одним из самых посещаемых норвежских музеев.

Под крышей. В немалой степени благодаря усилиям Кнута Хаугланда удалось создать Музей «Кон-Тики» на Бюгдёй. Вскоре он стал самым посещаемым в Норвегии

Помимо работы над монографией Туру пришлось в немалой степени поработать и над тем, чтобы защитить себя от нападок со стороны научного сообщества.

Не сделало ли его путешествие на «Кон-Тики» своего рода доктором Земмельвейсом от антропологии? Классический пример ученого, который послал вызов традиционной истине и должен пострадать за это.

История о докторе Игнаце Земмельвейсе — это история об австро-венгерском враче, которые в середине XIX века пошел новыми путями, чтобы предотвратить женскую смертность при родах. Он работал в родильном доме в Вене, где имелось два отделения, одно для обучения врачей, другое — для обучения акушерок. По какой-то причине смертность была в три раза больше там, где роды принимали студенты и врачи, чем в отделении для будущих акушерок. В результате научных изысканий Земмельвейс пришел к выводу, что причина смертности кроется в том, что студенты, которые учились принимать роды, также принимали участие во вскрытиях умерших женщин, а акушерки от этой работы освобождались. Чтобы проверить свою гипотезу, он решил, что врачи и студенты, резавшие трупы, должны мыть руки в растворе хлорной извести, прежде чем идти к роженицам. Смертность значительно снизилась.