Чтение онлайн

Валера сказал, что у Галины сильные боли и нужно наркотики через час колоть.

Мы ее навещали.

– Юбку я вам возвращаю. Еще бы года три назад я ее наполнила, а сейчас велика. Да, завещание я написала.

Мы поразились: у Гали, как у большинства знакомых, нечего завещать. Мы даже испугались: мол, детей ее не можем взять – на своих все силы истрачены. Один из нас пролил слезы, а другой скрипнул зубами от потрясения. А Галя продолжала:

– На похороны свои я вас не приглашаю. Пусть будут лишь мама и Валера. Дети мне не нужны. Сократа вызвали из армии, он по-прежнему со мной молчит. Будка меня обзывает каждый час «вонючкой» – из-за него я завтра в хоспис уеду. Запахи им сейчас не нравятся, умирания… А на девять дней вы приходите! Там будет много народу. Я всех известила: приходить!

Мы говорили об этом, не переставая. Настолько было все тяжело. С того берега она еще будет команды нам передавать…

Через день пришла мама Гали, вздернув в негодовании свое лицо жестяной красоты:

– Еще б пожила моя Галя, но эти святоши в хосписе всю ее иконами обставили, вы бы только посмотрели! Уговорили ее умереть вместо того, чтобы бороться за жизнь! – И она со значением на нас посмотрела, зная, что у нас тоже дома есть иконы.

Мы каждый день друг другу твердили: не пойдем на девять дней! И то, что мы сейчас все время о ней говорим, – это управление нами! А мы же все-таки свободные люди.

– Не о детях думала в последние минуты, а о том, чтобы нас за ниточки дергать, какое высокомерие!

И тем не менее в день девятин нам пришлось оказаться у Гали. Дело было так. Пришло нам извещение на посылку. Мы пошли получать, обрадовались. Оказалось, что это витурид для Гали. Почему послали на наше имя: потому что уже знали про хоспис? Непонятного тут много. Почему ранее через Москву присылали? А сейчас по почте… Как ни вертелись мы, а на девятины попали. Это факт. Никого в обед еще не было, но нам мама Гали дала по ложке кутьи. Дети плакали, включая Сократа. И видно было, что от слез у них уже выстраивалась другая прошлая жизнь: там они все время любили мать и получали в ответ огромную любовь.

Книга «Происхождение духовности» вольно плыла по глади вод. Из туалета ее вынесло в коридор на глазах кузнеца Валеева Ивана Алексеевича. Спросите вы: откуда в наше время взялся кузнец? Да оттуда же, откуда взялись особняки с перилами в виде железных волн и очумелых чаек.

А ведь был же кузнецу знак: в этот день плохо ковалось, он запорол ажурный извив для камина – передержал. И даже не помогло то, что, как обычно, мысленно сводил с неба весь солнечный жар себе на наковальню. Но он нисколько не насторожился и спокойно расположился вечером со своей артелью вокруг бутылки, как всегда в конце недели. К тому же жена чеканщика Сергея вчера получила диплом общественного признания (дали борцы за женское достоинство).

– Серега, ну как она после феминистской премии – пол не перестала мести, нет? – спросил сварщик Генаша.

– Куда там! Еще сильнее подметает: доказывает, что достойна премии.

– А ты?

– А мне не легче. Ведь на ее фоне тоже нужно что-то подметать.

Генаша сегодня поймал «зайца», поэтому вел себя беспокойно – в глазах пекло. Серега сказал:

– Ты, лядь, что делаешь – маску снял! Кто нам будет сращивать все эти висюльки?

То есть за пять лет работы бывало – что-нибудь роняли, но никак не спиртное. А тут: дзиньк, «Панты на меду» вдребезги, ну ты и звономуд, Генаша. Пришлось бежать за второй.

Бежал бы ты лучше, кузнец, домой, после второго-то ЗНАКА! Так нет, он снова расселся у родного горна – корявый, бесконечно выносливый, с длинными музыкальными пальцами. Валеев, слышишь?

Какое там! Сначала наш кузнец произносил тост за то, чтоб горло заклинило у воров (там, наверху) и все инвестиции шли стране, а потом еще – по пути домой – он остановился возле нищенки лет восьмидесяти, которая всегда стояла на углу с отвлеченным видом, как будто случайно остановилась и задумалась на много лет. Валеев метнул ей увесистый комок мелочи, а она с ним вдруг заговорила:

– С праздником!

– А какой сегодня праздник?

– Бабье лето.

Надо же, она хочет не только брать, но и что-то давать: два слова и пол-улыбки влево.

Потом Валеев подумал: мои – жена и дочь (Люда-большая и Люда-маленькая) – сегодня уехали на дачу, дай-ка сяду возле подъезда. Рядом со скамейкой цветет шиповник – не наглядеться. Кто-то ведь вывел такой сорт, что беспрерывно цветет до первого снега и тут же плодоносит.

Скамейка же была не только возле шиповника, но и рядом с мусоропроводом, который докладывал через каждые тридцать секунд: «Трах-тах-тах! Служу народу России!» Тут еще старушечья разведка подоспела:

– Тебя ищет Семеныч! Что ли, туалет ты у него затопил или коридор. – Они были рады, что пригодились, и лица такие довольные, будто внуки их поступили в институт.

Валеев взвихрился на свой третий этаж мимо корявых букв «Здесь живет черный пионер», отключил воду, все отчерпал-вытер, протрезвел от промоченных ног и побрел к Семенычу. А тот кричит, открывая дверь:

– Не волнуйтесь! Мы все равно хотели завтра ремонт начать!

Вот в это время и выплыло из туалета раскисшее «Происхождение духовности», а за нею – разбухший том о разведении фиалок.

А сами фиалки смотрели то сборчатыми, то мохнатыми глазами. Они думали свои травяные мысли, ожидая, что вошедший захочет забрести головой, с одной стороны, с другой – спросить, как удалось вывести, например, вот этот фиолетово-распальцованный вид…

Кузнец – однако – не подошел к бесконечной россыпи цветов, потому что на всякий случай он еще долго оправдывался:

– Переехали сюда – жена настояла: поближе к теще. А предыдущий хозяин трубы запустил, но! У нас отложено на ремонт – с понедельника начнем, потом ни одной капли не пробежит, будет, как в Сахаре! А у меня такая художница есть – вся из ног состоит, делает нам эскизы решеток. Хочешь, я познакомлю?

Фиалки отнеслись к такой идее добродушно: ну, пусть эти ноги приходят, посмотрим.

Семеныч ответил:

– В судьбе мужчин любовь не основное, как писал Байрон. – И добавил: – Какие художницы, когда у меня давление под триста!

А с виду и не подумаешь, что давление под триста, совсем простой мужик.

В дверь позвонили.

– Сейчас я ему устрою! – закричал Семеныч.

Вошел с добропорядочным лицом подросток. Это был Семеныч лет так в четырнадцать. Он по-голливудски распахнул толстые губы и, весь лучась, поздоровался.

А Семеныч зашипел: опять взял двести рублей из ремонтного фонда – отвратительно это терпеть!

Сиреневые, розовые, голубые, белые головы фиалок повернулись в сторону блудного сына: что молчишь – отвечай отцу! И сын светски ответил:

– Я в компьютерный клуб ходил. А там знаешь как расценки задрали.

– Все, хватит! Отправляйся к матери. Помог с ремонтом, называется!

Нисколько не потеряв голливудскости в лице, мини-Семеныч снова раздвинул обаятельные губы и сказал:

– До свидания.