Чтение онлайн

«Чтобы знать, каков ты солдат, глядись не в зеркало, а в ракету», «Меткий ракетчик с неба звезды снимает».

К чему это он о звездах? А-а, вспомнил… Вскоре после боевой тревоги на пусковой установке Галаба заискрилась нарисованная звездочка.

— Хорошая традиция, — похвалил майор Мартынов. — Во время войны звезды рисовали на бортах самолетов, танков, на стволах орудий. Сколько уничтожено врагов — столько звездочек. Вы тоже, товарищ сержант, открыли свой боевой счет. Пускай сверкает, пятикрылая!

Любопытство тянуло посмотреть Гришин конспект. Что в нем? Открыл. Название темы. И больше ни одной пометки: ортодокс надеется на память. Вспомнилось тарусовское: «Ничего не записал? Но все понял? И так можно». Но чем же все-таки Горин занимался сорок пять минут? Заглянул на последнюю страницу. Вот оно что! Поэма «Серебряный щит». Написано. Зачеркнуто. Сверху написано. Пока еще немного, несколько строк. Разбираю беглый заковыристый почерк. Варианты первой строки:

В краю, где злобствуют пески… Осатанелые пески… Лежат горбатые пески…

Все зачеркнуто. И вот он, зачин:

Пустыня зноем налита, Пустыня словно печь мартена, А над песками высота, Где шарят щупальца антенны…

Что ж, не зря потеряно время. Время? Посмотрел на часы. Пора продолжать занятия…

— Сменился?

— Да.

Это спрашивает меня Другаренко. Он до сих пор еще не сделал портрета Лесновой. Может, сейчас принес показать?

— В химкаптерку заглянешь? — спросил Другаренко.

— Зачем?

— Сам увидишь. Пошли.

Он откинул с подрамника простыню и показал портрет Вали.

— Нравится?

Она сидела, облокотившись на правую ладонь. Темно-русые волосы крупными кольцами падали, на плечи. Слева из-под волны прически выглядывал погон. Он плотно облегал светло-зеленое плечо девушки. На воротнике гимнастерки расстегнута верхняя пуговица, и туда, вниз по шее, соскользнул с левой щеки игривый луч.

На маленьком, чуть вздернутом подбородке облюбовала себе местечко затененная ямочка. Губы не улыбаются. У самых уголков они, пожалуй, даже капельку грустноваты.

— Ты как криминалист, — усмехнулся Другаренко.

Я отмахиваюсь — не мешай…

Над разлетом верхней губы маленькая и тоже чуточку затененная дорожка, припорошенная золотинками. Она останавливается у крупного раскрылья носа, будто удивляясь чудодейке-природе, изваявшей такое пластичное совершенство.

Свет заливает щеку, округлую мочку уха и, притускнев, прячется в трепетной прядке над виском, полутенью ложится на чистый девичий лоб.

— Не много ли света?

— Что ж, по-твоему, надо малевать черным, чтобы монахиню сделать? — возразил я ему, продолжая рассматривать портрет.

Правая сторона не видна, только лучится, как живой, веерок густых ресниц. И вот он, глаз. Большущий синий глаз под узким приопущенным крылом брови. В нем вся Валя: и сердце ее, и думы, и настроение. Я смотрю в задумчивый синий пламень, как в распахнутую душу, и вижу белых запоздавших аистов, роняющих перья в звездную ночь, слышу нерешительное «Для тебя, Коля…» и умоляющее «Андрей, опомнись!».

Девушка говорила. Говорила молча. Ах ты, пламень, синь-пламень!

— Ты художник, Витя!

— Солдат… Пошли к Лесновой. Или нет, сначала в ДЭС, к Акимушкину.

— С ума сошел. И так парню муторно.

— Ничего, вылечим. Пошли.

Николай был один. Он вслушивался в ровный гул двигателя и делал пометки в рабочем журнале.

— Эй, электробог, можно?

— Кто там? А, входите, ребята, присаживайтесь.

Чистенько, уютно у него. Другаренко отодвинул журнал и кивнул мне: давай.

— Отвернись, — сказал Виктор Акимушкину. — Так. Теперь смотри.

Коля взглянул на портрет, и его лицо вспыхнуло, преобразилось. Он смотрел неотрывно и что-то беззвучно шептал. Глядел, позабыв обо всем на свете. Глядел и никак не мог наглядеться.

— Ну? — спросил Другаренко.

Коля молчал.

— Мы пошли.

— Ребята…

На портрет накинуто покрывало.

— Ребята…

Мы сделали шаг к выходу.

— Ребят-а!

— Что?

— Вот у меня… все, что есть… Возьмите. — Акимушкин вытаскивал десятки, двадцатипятирублевые купюры. — Возьмите! Только… оставьте ее…

И вдруг Виктор бросил мне в лицо:

— Говорил же тебе… И-ди-о-ти-на!

Он резко повернулся и ушел, прижимая к себе портрет.

А Коля еще долго смотрел на скомканные деньги.

Мы поскреблись в дверь девичьей комнаты. Ира Хасанова взвизгнула. Дора крикнула:

— Минуточку. — И звонко рассмеялась.

«…Давай, давай, — слышалось из комнаты, — одевайся побыстрее. Говорила — попозже надо…»

Нам открыла Нечаева. Ира, скрестив руки на груди, сидела в коротком и тесном ситцевом халатике, плотно обхватывающем ее фигурку. Худенькая Дора все еще улыбалась, встряхивая короткой белесой прической. Валя сидела к нам спиной. С плеч свисал шерстяной платок. Зябнет, наверное, за столиком с книгами и тетрадками.

— Здравствуйте!

— Вечер добрый!

Оглянулась Валя:

— О, кто пришел! А я уже и ждать перестала…

Она поднялась из-за стола, тяжело шагнула нам навстречу. Что-то в ней изменилось. Полнее, что ли, стала?

А лицо осунулось, побледнело: конечно, много занимается.

— Садитесь, ребята, — пригласила она.

Другаренко повернул лицевую сторону портрета к Хасановой и Нечаевой. Ойкнули девчата и застыли на месте. Ирка даже руки от халатика отдернула, позабыв, для чего она их крестиком складывала.

— Ты посмотри, посмотри, Валюша! — вскрикнула Ира и тут заметила неполадки своего нехитрого костюма. Смутилась.

Леснова долго всматривалась, потом тихо сказала:

— Спасибо, Витя. — И поцеловала художника.

— А мне можно? — спросила Ира.

— Володю, — засмеялась Дора.

Комната наполнилась смехом. Дора обняла Хасанову и закружилась в вальсе.

— Девчонки, не хулиганьте! — крикнула Валя, улыбаясь.

За окном заревела сирена.

— Что это? — вскочила Ира с кровати.