Чтение онлайн

Деревня Матвеевка тоже располагалась на берегу реки, но по иную сторону завода. Все дома в один ряд, окнами на дорогу. Между домами высокие дощатые заборы — с улицы не увидишь, что делается во дворе. В каждом заборе — калитка с кованым кольцом. Вход в дом с крыльца во дворе. И еще одна калитка со двора — в огород. Огороды за домами — к реке.

— Вот вам горница, — предложила Ульяна Петровна Серегину, предварительно скинув туфли в коридоре и босой проводив его. — Тут и будете спать. Я летом сплю на крыльце. Зимой — на кухне возле окна, а летом, как тепло начинается, так тут. А вы выбирайте комнату любую, которая понравится.

В горнице было прохладно. Окна с улицы затеняла сирень. Стены завешаны самодельными ковриками: в свое время такие продавали на базарах, с лебедями и голубыми озерами. На полу — вязаные половики, их так много, что не видно половиц. Высокая никелированная кровать, на которой под серебристыми шариками повязаны розовые, из атласной ленты, бантики.

— А вот тут все мое хозяйство, — сказала Ульяна Петровна, выходя во двор, поглядывая на замешкавшихся у крыльца Шебаршина с Надей. В дальнем углу двора стоял поросенок. Какой-то странный. Серегин еще не видывал таких. Длинный и тощий.

— Хочешь поесть? — обращаясь к поросенку, спросила Ульяна Петровна.

Поросенок нервно передернулся всем телом и, мотнув головой, ответил:

— Ню…

— Может, хоть немножечко? — заискивала Ульяна Петровна.

— Ню… — Поросенок капризно дернул головой и отвернулся.

— Вот мое наказание! Да еще Сашка! — В это время с улицы раздался не то что плач, а громкий рев:

— Я им покажу-у!

— Идет! — сокрушенно вздохнула Ульяна Петровна. — Идет мое чадо. — И тотчас от толчка калитка открылась, и во двор вошел мальчишка лет пяти. В фуражке, брюки на одной лямке.

— Опять подрался? — спросила Ульяна Петровна.

— А-га-а.

— Теперь с кем?

— С Кострюковыми-и. Да-а, их двое, а я — один. Но я им покажу-у.

Мальчишка кулаком размазывал но лицу слезы. — Будешь есть?

— Ага, — тотчас умолк и успокоился Сашка.

— Иди на кухню, я тебе сейчас яичницу поставлю. Может, и ты что-нибудь поешь? — вспомнила Ульяна Петровна о поросенке.

— Ню!..

Серегину понравились и помещение, и сама Ульяна Петровна. Он решил здесь переночевать.

— Ну что ж, тогда мы тебя на сегодня покинем. Ты отдыхай, устал с дороги, — сказала Серегину Надя.

— Не будем глаза мозолить, — пробасил Шебаршин.

— Как там мамка-то? — спросила его Ульяна Петровна.

— Суетится. Сестра вчера приехала.

— Это которая?

— Мария. Младшая. Со всеми детьми. Завтра старшая приезжает. Двум дядьям на Дальний Восток телеграммы посланы.

Шебаршин и Надя ушли.

— Добрый малец, — глядя Шебаршину вслед, хвалила его Ульяна Петровна. — Не курит, не пьет. Институт окончил. Работящий. Хороший малец. Другим нашим не чета.

Она на кухне жарила для Сашки яичницу из нескольких яиц. Получилась целая сковорода. Аппетит у Сашки был отменным. Съев, потрогал пальцем лоб и выпуклый живот. Убедившись, что они одинаковой твердости, сказал:

— Пойду Кострюковым надаю! — поправил сползающую на глаза фуражку и направился за калитку.

Пока Ульяна Петровна кормила Сашку, убирала со стола, Серегин прошел в смежную комнату. Там в простенке между окон висела выгоревшая любительская фотография за стеклом в рамочке. Вихрастый мальчишка. С угла в рамке подоткнута паспортная фотография мужчины в русской рубашке, ворот застегнут на все пуговицы. Волосы гладко причесаны. Наверное, были намочены, перед тем как фотографироваться.

— Это Сашка? — поинтересовался Серегин, рассматривая мальчишку на фотографии.

— Нет, мой сынок, Коленька, — сказала Ульяна Петровна, вытирая стекло на фотографии полотенцем. — А это мой муж Семен Семенович, — долго и задумчиво смотрела она на паспортную фотографию.

— Сашка — моей соседки сынишка. Батька-то его работает шофером, мать — в полеводческой бригаде в совхозе, тоже нет дома, некому приглядеть, так он со мной. А вы пейте молоко, наливайте.

— Спасибо. Я кое-что из города прихватил.

— Потом пригодится, — сказала Ульяна Петровна. — Как вас зовут-то? Меня зовут бабкой Ульяной. И вы так зовите, как наши матвеевские. Вы что ж, Надин родственник?

— Вместе учились.

— Кушайте, не буду вам мешать.

Бабка ушла во двор, и в приоткрытую дверь Серегин видел, как она бегала за поросенком по двору, ставила перед ним ведро. Поросенок рылся в ведре, встряхивая лопоухой головой.

С улицы послышался звук, будто кто-то играл на гармони, нажимая только на баси, разводил и сводил мехи. Это с ревом шел Сашка.

— Мой ненаглядный идет! Гляди-ка, опять подрался?

— Не-ет.

Сашка был весь измазан в синюю жидкую глину. Руки, ноги, даже голова. Глина комьями висела на нем, застряла в волосах.

— Где же ты так?! — ужаснулась бабка Ульяна.

— Засосало. Ершовы колодец чистят, глину выскабливают ведром, выливают на пожню. А я побежал по доске, да поскользнулся.

— Раздевайся скорее, пока мамка не вернулась.

Бабка Ульяна стянула с Сашки одежду, поставила его в таз на табурет, сначала щепочкой соскабливала с ног и рук большие комья, затем принялась мыть. Серегин помогал ей, поливал из чайника. Очень долго пришлось промывать голову.

— Что ж ты, головой там бодался?

— Так и голова застряла.

Когда Сашку вымыли, вытерли и переодели в сухое, бабка Ульяна сказала ему: «Иди пей молоко». Налила пол-литровую фаянсовую кружку. Сашка пил молоко, делая передышки, сразу всю кружку одолеть не мог. В паузах болтал под столом ногами. Бабка, облокотясь о столешницу и подперев голову руками, смотрела на него. И все жесткие морщинки у нее на лице куда-то пропали, остались только добрые, ласковые. Вздохнув, бабка Ульяна взяла Сашку за взъерошенный чуб и потрепала.

— Причесался бы маленько.

— А зачем?

— Девчонки любить не будут.

— Девчонки? — удивился Сашка. — Они — дуры.

— Вот подожди, вырастешь, будешь целовать какую-нибудь.

Сашка, надменно прищурясь, смотрел на нее, твердо зная, что такого никогда не случится.

— Ты не поцелуешь, так она сама возьмет да и поцелует!

— А я ей плюху дам.

Сашка допил молоко, потрогал лоб и живот, вздохнул, — видимо, живот показался ему недостаточно твердым.

— Ну что, еще выпьешь?