Тусовщица
Шрифт:
Дэмиен кивает.
— Круто, — говорит он, нисколько не смутившись моим отказом. И я с улыбкой иду прочь. — Эй, поздравляю с двумя месяцами, — добавляет он, помахав рукой. «Неужели все так просто?» — думаю я, глядя, как он идет к курильщицам. Когда же я оглянулась и увидела, как ему с улыбкой кивает какая-то блондиночка с шарфом на голове, то прихожу к выводу, что, видимо, так оно и есть. Хоть это и Калвер-сити, но мы все-таки в Голливуде.
Глава 18
Я удалила его номер из своего коммуникатора, но я же все равно помню его наизусть. Забуду ли я его когда-нибудь? Вот тогда-то и началась паника.
В центре мы не раз обсуждали, как в какой-то момент одержимость наркотиками проходит, что со мной и произошло через несколько дней моего пребывания в «Пледжс». Но теперь, снова оказавшись дома после того, как я заново родилась и получила фантастическую работу, о которой можно было только мечтать, мысль о кокаине засела у меня в мозгу, как будто это самая обыденная в мире вещь.
Тогда-то я и поняла, что надо оттуда выбираться. Поэтому я схватила лаптоп, сигареты и приехала сюда, и, хотя я понимаю, что поступила правильно, уйдя из дома, мне все равно неприятно, что я теперь похожа на одну из этих размалеванных показушниц, которых некогда так рьяно осуждала.
Но потом я вспоминаю неизменные слова Рэчел о том, что «меня не касается», какого мнения обо мне окружающие, и что, может быть, думают они обо мне вовсе на так уж плохо, как мне представляется. Поэтому, когда Адам в очередной раз проходит мимо меня и я понимаю, что если сейчас не скажу что-нибудь, то нырну прямо в свою кофейную кружку, я окликаю его по имени.
Он удивленно оборачивается.
— Амелия, — произносит он довольно мягким голосом.
Я не видела его с тех пор, как он ушел от меня ночью, когда мы целовались, на долю секунды мне становится стыдно.
Вдруг мне в голову приходит мысль: а ведь он лапочка.
Как же я раньше не замечала, какая у него оливковая кожа и красивый подбородок? И почему не обратила внимание на то, что у него в точности такое сложение, которое мне нравилось всегда — он высок, по-юношески строен и не слишком мускулист? У меня не так много времени, чтобы задаваться этими вопросами, поэтому слова сами слетают у меня с языка.
— Слушай, я хочу извиниться за тот последний раз, когда мы виделись… в ту ночь на вечернике у Марти, — тут я запинаюсь. — Я вела себя отвратительно и…
Адам улыбается и вскидывает руку, заставляя меня замолчать.
— Все нормально. Перестань, с каждым такое случается. — И он вдруг показывает на пустое сиденье рядом со мной. — Я могу присесть? Не помешаю?
— Вовсе нет, — отвечаю я, откидывая сиденье. — С радостью.
Адам садится и молча начинает меня разглядывать, мы смотрим друг другу в глаза немыслимо долго.
— Господи, ты восхитительна, — говорит он. — Не помню, чтобы когда-нибудь видел тебя такой. — Его зеленые глаза не отрываются от моих, и тут он переводит дыхание. — Меня расстроило не то, что ты была под кайфом, — продолжает он. — А слухи о том, что ты до этого еще целовалась с Гасом. — Он произносит все это, не отводя от меня взгляда.
— Знаю, но это ничего для меня не значило, — отвечаю я.
Он моргает, и его взгляд немного черствеет.
— Ты имеешь в виду вас с Гасом или нас с тобой? Разве так просто почувствовать разницу между тем, кто тебе небезразличен, и теми, кто для тебя не значит ничего?
— Да, просто, — отвечаю я. В мои намерения не входило говорить ему, что я теперь веду здоровый образ жизни и совершенно не готова толкать речи на тему «полюбуйтесь, какая я теперь», но уже не могу остановиться. — Я должна тебе кое-что сказать.
— Нет, избавь меня от этого, — говорит он. — Ты мне правда очень нравилась, и мне было очень больно.
— Но я понимаю….
— Просто… Амелия, ты — классная девушка, но я не знаю… Ты какая-то сумасшедшая. Мне это нравится — именно это и привлекало меня в тебе с самого начала — но, оказавшись с тобой в ту ночь, я, кажется, понял, что на самом деле это не так.
Он замолкает, и я понимаю, что он закончил свою тираду.
— Я могу теперь вставить слово? — спрашиваю я.
Он кивает.
— Да. Прости, что болтаю без умолку.
— Все нормально, — говорю я, машинально накрывая его ладонь своей прежде, чем успеваю что-либо сообразить, и тут же ее отдергиваю. — Просто я теперь другая. Я больше не пью и не употребляю коку. — Я опускаю взгляд, потом усилием воли снова поднимаю глаза. — Пока я не дошла до того, чтобы извиняться перед каждым встречным, но могу я попросить у тебя прощения за всю ту боль, которую причинила, и за все свои дурацкие выходки?
Он кивает с выражением крайнего удивления на лице.
— Мне действительно было с тобой очень хорошо в ту ночь, и кока здесь совершенно ни при чем, — продолжаю я. — На самом деле кока только все испортила. — Он хочет что-то сказать, но я не замолкаю. — Сейчас я смотрю на все по-другому, но то, что тогда произошло между нами, действительно для меня что-то значило. — Я не в силах поднять глаза, когда произношу последнюю фразу.
Он улыбается.
— Так ты ведешь здоровый образ жизни? — Вид у него одновременно ошарашенный и смущенный, хотя почему он должен смущаться, когда как минимум половина населения Лос-Анджелеса давно завязала? — Ты хочешь сказать, ты больше не пьешь и все такое?
Я киваю, потом качаю головой.
— Да… ну, то есть, не пью.
— И даже травку не куришь?
Я улыбаюсь. Травку я всегда терпеть не могла. Моя паранойя только усиливалась оттого, что никто не хотел ко мне прислушиваться. И когда я стала одной из первых, кто стал покупать коку, мне пришла мысль, что трава обошлась бы гораздо дешевле. Поэтому с целью перейти на более экономный наркотик я как-то купила унцию, которую курила целых три дня. И раз и навсегда поняла, что я терпеть ее не могу.