Чтение онлайн

Узнала я и то, что Банащак работает на том же заводе, он кладовщик, а живет с владелицей ресторана «Омар», Бисей, то есть Бригадой Костшицей.

Расстались мы как добрые приятельницы. На прощание новая знакомая сказала:

– Казимеж никогда не простил бы мне, узнай он о нашем разговоре… Он почувствовал бы себя осмеянным, а мужчины такого не прощают. Вы ведь меня не выдадите? – Она смотрела на меня собачьими глазами, а голос звучал так, словно речь шла о жизни и смерти.

Пани Клим явно боялась потерять Омеровича. Я поклялась, что не выдам.

– Если только смогу быть полезна… прошу, вот номер моего телефона… Я как раз получила новую квартиру.

Естественно, я свое слово сдержала, потому что мне это было только на руку.

Доротка – сердце на ладошке, Доротка – правдоруб, похоже, бесследно исчезла. И временами мне было жалко, что нет больше этой наивной и доверчивой девочки. Новая Дорота Заславская, занявшая ее место, была способна на самые невероятные и предосудительные поступки. После исповеди Халины Клим я старательно избегала Омеровича. Меня так и корежило от физического отвращения к этому хлыщу. Даже подать ему руку – и то было противно.

Впрочем, если он мечтал застать меня в одиночестве, сделать это было не так-то просто. Как всегда, в нашем доме вертелось разномастное братство.

В комнате отца поселился наш старый знакомец – индиец Рави, студент из Германии. Мы дразнили его Магараджей. Он приехал в Варшаву на несколько дней и, хотя знакомых у него здесь было вагон и маленькая тележка, предпочел поселиться у нас. Рави снюхался с Михалом Винярским: подружились они еще летом и не раз где-то пропадали ночами.

– Рави – мастер спорта по девчонкам, – как-то признался Михал.

С Магараджей мы общались по-английски, но этот хитрец в ошеломляющем темпе учил польский и уже бойко строил целые фразы.

Каждый вечер у нас собиралась целая толпа. Анеля поставила производство бутербродов на конвейер. Бутерброды! Кусищи хлеба толщиной в палец с ветчиной, сыром или рыбой.

– Что ни день, эта саранча одного хлеба по три батона сметает…

– Ничего удивительного, если бы ты потоньше резала, меньше бы выходило, – дразнила я Анелю и упрекала в скупости.

– Да коли бы я тут иначе хозяевала, на три дня бы не хватило, что пани мне на месяц на хозяйство дает!

Анеля не давала уговорить себя резать хлеб потоньше и не позволяла мне шарить в холодильнике. Сунув мне в руки поднос с фуражом для пришлого люда, она выгоняла меня из кухни.

– Нешто им дома есть не дают? – изумлялась она. – Все жрали бы да жрали, все голодные да голодные!

Но часто и сама заявлялась с блюдом, полным снеди:

– Перекусите, что ли!

Когда ко мне приходили друзья, Омеровича в нашу компанию я не зазывала. Он был чужим среди нас, да и девчонок вводить в искушение не хотелось. Они-то ничего о нем не знали, не дай бог, кто-нибудь втрескался бы в этого ананаса!

А он подкарауливал меня. Я ловко выкручивалась, изо всех стараясь не рычать, когда случайно сталкивалась с ним. Отговаривалась учебой, предстоящими экзаменами.

Училась я, как же! Тупо просиживала в школе, мыслями витая совсем в другом месте, списывала у одноклассников, срывалась с уроков, пропускала занятия целыми днями.

– Дорота, у тебя ни на грош самолюбия! – высказалась однажды моя классная, пани Лахович, вызвав меня на «разговор по душам».

– Ни на грош! – охотно согласилась я, чувствуя, как во мне просыпается упрямая ослица. А уж если эта зверюга пробудилась, пиши пропало.

Пани Лахович об этом догадывалась и тактично прекратила разговор.

«Да что ты знаешь о жизни, куропатка линялая! – Я бессознательно думала языком Мельки и Горгоны, страшно боясь, что когда-нибудь он вырвется-таки на волю. – Видела бы, кто меня в койку тянет, – со стула рухнула бы!»

Я чувствовала себя мудрой старухой, посвященной в тайны жизни.

– Дорота! Почему вы на меня сердитесь? – Омерович наконец не выдержал и заявился в мою комнату.

Я ответила, что вовсе не сержусь. Он не поверил, все приставал и приставал. Его прилипчивость мгновенно довела меня до белого каления.

– Вы явно меня избегаете. Почему?

– Об этом советую спросить вашего покровителя, пана Банащака. И прошу не приставать ко мне в моей же комнате. В ваше распоряжение мы отдали мансарду, а не целый дом, попрошу об этом помнить! – Я так взбесилась, что забыла об осторожности.

Омерович изменился в лице, напомнив мне щенка, которому невзначай наступили на хвост. Еле выдавил:

– Извините! – и мгновенно смылся.

Эта тварь при одном упоминании своего сообщника тряслась, как студень.

Только сейчас до меня медленно, страшно медленно начинало доходить, что я объявила войну крайне опасному человеку. Ведь я и впрямь объявила войну. Но смогy ли когда-нибудь перегрызть ему глотку?

Мой козырь в том, что он не знает, что я знаю. Надо быть очень осторожной и не упустить этот козырь.

Как-то раз позвонила мадам Марыля Кулик. Могла и не представляться, я и в аду узнала бы этот голос хрипатой вампирши. Она попросила позвать к телефону Казнмежа Омеровича, я переключила звонок на его аппарат, но трубку не положила.

Еще несколько месяцев назад я не стала бы унижаться, подслушивая чужой разговор. Теперь у меня не было ни малейших принципов.

– Я остановилась в «Саксонской», – сообщила моя несостоявшаяся патронесса. – Что слышно? Где товар?

Я аж задохнулась от волнения. Острота ситуации будоражила кровь, я страшно гордилась собой. Экая я ловкачка! Без чьей-либо помощи выследила банду старых свиней, извалявшихся в самых грязных делишках.

– Хлам можно получить вечером… – сказал Омерович. Что за «хлам», я понятия не имела. – В двадцать один тридцать. Запомни адрес: Вилянов, улица…

Я тоже запомнила адресок.

Теперь оставалось узнать все про «хлам», который дожидается в Вилянове. К тому же надо было наконец добраться до запертого комодика Омеровича.

В одиночку не справлюсь. Даже проследить за этими гадами не так просто, поскольку они меня знают, да и ключи к комоду сама не подберу. Придется попросить о помощи друзей. Но разве можно втягивать порядочных людей в такие игры? А если у них будут неприятности? Я – другое дело, я защищаю мать, а они?

Не могу же я сказать мальчишкам, в чем дело, а врать или говорить полуправду – законченное свинство. Если им придется лезть головой в петлю, они хотя бы должны знать, почему и за что. Значит, надо рассказать всю правду, а этого делать нельзя. Это тайна моей матери.