Твардовский без глянца
Шрифт:
С 1924 г. Александр посылал в наши областные газеты „Рабочий путь“ и „Смоленская деревня“ заметки и стихи. То одно, то другое стало появляться в газетах. А иногда приходил почтовый перевод, что было очень кстати: деньги всегда были нужны, потому что семья переживала острую нужду. Однажды денежный перевод в размере более десяти рублей оказался для семьи как бы спасательным кругом тонущему. Не успел почтальон отъехать, как я, вооруженный пятью рублями, с младшим братом Иваном почти бегом побежал в Ляхово в потребиловку (кооперативная лавка. – Сост.). Купили пуд муки пшеничной (другой не было) и ведро яиц – штук полста. Александр был очень доволен, что его деньги в тяжелый момент выручили семью.
Видя, что такой не совсем понятный труд, как писание стихов, стоит денег и кому-то нужен, мы почти совсем освободили Александра от всех работ, за исключением молотьбы, которой у нас было немного. Надо сказать, что Александр не старался прикарманить свой заработок. Какую-то часть оставлял на свои расходы, а в основном отдавал матери, поскольку она до осени 1926 г. была главой семьи, пока отец работал в Мурыгине». [12; 150]
Алексей Иванович Кондратович:
«Шурка Гордиенок (так звали его по деду) еще мальчишкой стал известен в местной округе и своей грамотностью, хорошим почерком и вообще смышленостью. Когда делили хуторские наделы, он помогал делать записи и вел их аккуратно. „Мужикам, – говорил Твардовский, – так понравилась моя работа, что они похвалили: да ты, малец, не хуже волостного писаря…“
А в пятнадцать лет после школы ему предложили должность секретаря сельского Совета.
– По тогдашним понятиям, – вспоминал Александр Трифонович, – это была немалая власть, во всяком случае я впервые почувствовал, что и взрослые со мной почтительно разговаривают. Председатель сельсовета иногда оставлял мне свою печать с правом ставить ее на документах, и когда я это делал, то иногда слышал что-нибудь вроде: „Смотри, Гордиенок-то в большие люди выходит“. Правда, ростом я был уже здоровый парень и мальчишкой меня было трудно назвать. Однажды я даже услышал от одной старушки заискивающее: „Батюшка, Александр Трифонович!“, отчего вначале немало смутился, но потом был так горд, что несколько дней ходил преисполненный собственной важности. Но секретарство мое продолжалось недолго, меня все же сменили на взрослого мужика, приехавшего в наши места и тоже грамотного. ‹…›
„С 1924 года я начал посылать небольшие заметки в редакции смоленских газет“, – напишет он в „Автобиографии“. Но в газетах за тот год мне не удалось обнаружить его заметок, а в „Смоленской деревне“ от 21 января 1925 года в рубрике „Вести из уездов“ есть заметка „Двенадцать с/х кружков“.
Вот она вся полностью: „В нашей волости организовано 12 сельскохозяйственных кружков. Работа проходит под руководством агронома Малыгина. Он каждую неделю поочередно посещает кружки и проводит беседы по сельскому хозяйству. Крестьяне, не только молодежь, но и старики, охотно посещают кружки“. Подпись „Селькор А. Т.“». [3; 53–54]
М. Кошелев:
«Работа селькора ставила Александра Твардовского в особое положение среди местной молодежи. К нему иной раз обращались взрослые мужики за советом, за разъяснением того или иного вопроса. Многие удивлялись смелости подростка, разоблачавшего в заметках нерадивость или злоупотребления некоторых работников». [2; 72]
Алексей Иванович Кондратович:
«В том же году и в той же газете 19 июля появилось и первое стихотворение Твардовского. Вот оно:
Новая изба
И подписано полностью – Александр Твардовский.
Первое стихотворение Твардовского – ему только что исполнилось пятнадцать лет – было напечатано под рубрикой „Деревенское – бытовое. Крестьянин, сделай газету и книгу оружием против старого быта!“» [3; 54]
М. Кошелев:
«Содержание стихов Твардовского я сейчас передать не могу. Помнится, что в них говорилось о сельской глухомани, отрезанной от города, и о новой жизни в деревне. Осталась в памяти его манера читать стихи. Он читал смело, красиво. Ему всегда дружно аплодировали. ‹…›
Обычно после чтения стихов Сашу сразу же окружали девушки и просили написать что-нибудь в их альбомы. В те годы было заведено, что каждая девушка и даже парни имели альбомы, в которые записывали понравившиеся стихи, песни, изречения. Девушки наперебой подсовывали Твардовскому альбомы, и он не чинясь писал в них свои стихи». [2; 72]
Покоряя Смоленск
Иван Трифонович Твардовский:
«В том же 1928 году, ближе к осени, заметили мы однажды приближающуюся к нашему подворью легкую извозчичью пролетку, какой никогда прежде не случалось видеть. Можно представить наши удивление и радость, когда мы увидели, что приехал Александр! Приодет он был, как мне тогда показалось, вполне „по-городскому“, а то, что приехал на извозчике, свидетельствовало о каких-то его возможностях.
Какими были наше волнение и наша радость, высказать нет слов. ‹…› Тут и отец вышел из кузницы. Торопливо, на ходу, вытирая лицо рукавом рубахи, покашливая, подошел к Александру, и они обнялись, расцеловались, и отец сказал: „Ну вот и хорошо! Приехал…“ ‹…›
Всего дня два или три Александр был тогда у нас в Загорье. Перед отъездом в разговоре с матерью признался, что денег у него нет, что жизнь пока не устроена, что хвалиться совсем нечем. И мать что-то сумела собрать для него. Поговорив с отцом, передала ему сколько-то денег, и мы проводили его с пожеланием счастья». [2; 29–30]
Сергей Андреевич Фиксин (1907–1978), поэт, товарищ юности А. Т. Твардовского:
«От станции Починок до Смоленска всего сорок километров, так что путешествие нашего загорьевского друга длилось не больше часа. Поселился он в Доме крестьянина, в бывшем „губернаторском“, что стоял через дорогу, против нашей редакции. Как-то под вечер Твардовский пришел в „Юный товарищ“ и стал знакомиться с работниками газеты и с нашими стихотворцами. Их там можно было застать в любое время. А тут как раз мы готовили особую литстраницу, кажется, посвященную очередной годовщине литгруппы. Все мы увидели своего гостя впервые, хотя с его стихами были уже достаточно знакомы. Ради такого случая отложили литстраницу и уселись вокруг желтого казенного столика слушать новые стихи Твардовского. Какие именно, сейчас уже вспомнить трудно, но в этот раз они были много чище и по своей тематике как-то шире тех, что печатались в смоленских газетах. Правда, от некоторых строк и строф повеивало Исаковским, но это нас только радовало. ‹…›
В самом конце того первого вечера-встречи с Александром Твардовским мы долго ломали головы над небольшой, но важной для нас задачей. Вот-вот должна выйти юбилейная литстраница. Все уже готово – и статья, и стихи, и даже фотография актива литературной группы. На фотографии четверо: Дмитрий Осин, Александр Плешков, Александр Рутман и Сергей Фиксин. Но нет Александра Твардовского. А он должен быть обязательно. Главное – он уже приехал „насовсем“ и работает вместе с нами. А если пересняться? Опять ничего не получится – Плешков уехал в длительную командировку. В конце концов решили так: Твардовскому завтра же сняться отдельно, а художнику вмонтировать его фотографию в общий снимок. Сказано – сделано. Художник и цинкограф довели дело до конца. К четырем молодцам прибавился пятый – в своей неизменной косоворотке и в уже поношенной кепочке… Так, впятером, мы и предстали перед читателями в свой именинный день». [2; 35–37]
Михаил Васильевич Исаковский:
«В следующий раз я встретился с Твардовским в двадцать восьмом году, под осень. Он приехал, чтобы устроиться на работу. И конечно же больше всего ему хотелось работать в газете. Об этом он просил и меня.
Однако ни я, ни кто-либо другой ничего не могли сделать. В то время существовала еще безработица, и желающих найти работу было много. А у Саши не было к тому же никакой специальности.
Что касается редакции газеты „Рабочий путь“, то взять его туда было тоже невозможно. В то время весь штат редакции состоял из восьми или десяти человек. Включить в штат еще хотя бы только одного человека газета не могла: она и без того приносила убыток и никаких дотаций ни от кого не получала. И было поэтому не до расширения штатов.