Чтение онлайн

Квартира сделалась натуральною фабрикой. Стрекот «Зингеров» не умолкал день-деньской. Кучер Сергей только и успевал доставлять на дом полотно целыми кусками и мешки со всякою мелочовкой для посылок и отвозить на военные склады готовые изделия.

Но всего этого Капитолине Антоновне показалось недостаточным. Она вознамерилась еще более увеличить их вклад в благородное дело помощи сражающемуся отечеству.

Как-то раз утром она позвала к себе Таню и Наташу и объявила им, что рукодельничать они сегодня не будут. А поедут вместе с ней в Лефортово навестить раненых солдат. И, может быть, помочь чем-нибудь персоналу, если потребуется.

Девушки вначале обрадовались и, чуть не визжа от счастья, бросились обниматься: понятное дело, перемена работы – это лучший отдых. А уж поездку к солдатам они вообще принимали как развлечение, что-то вроде выезда на бал.

Но увиденное в Лефортове быстро переменило их настроение. Уже на улице возле госпиталя им предстала жуткая картина: у ворот стояло несколько подвод, из которых санитары выгружали на носилки изможденных людей с восковыми лицами. Все они были перевязаны – у кого голова, у кого руки, у кого ноги, а у кого-то и все вместе. Причем у большинства сквозь бинты проступала кровь. Некоторые из них стонали. Но в основном несчастные были безмолвны, как неживые.

В те дни в столицу один за другим прибывали военносанитарные поезда с участниками сражения на Ша-хэ. Они останавливались на товарной станции «Москва» Московско-Казанской железной дороги. И уже оттуда раненых развозили по всему городу – по больницам и госпиталям. Кроме того, иные патриоты москвичи – кому позволяло состояние, естественно, – устраивали небольшие госпитали, коек на пять – десять, прямо у себя в домах. И сами же ухаживали за ранеными. И все равно мест для всех нуждающихся в лечении маньчжурцев не хватало даже в огромной Москве.

Так, еще не переступив порога госпиталя, девушки поняли, что о развлечениях им здесь придется забыть. В самом же госпитале, когда они шли по коридорам мимо коек, на которых метались в горячке, стонали от боли или, напротив, отрешенно смотрели потухшими глазами солдаты, Таня и Наташа боязливо жались к Капитолине Антоновне.

Таня с ужасом думала: а что именно им здесь придется исполнять? а ну как поручат перевязывать солдатам раны с культями или помогать при операции? Но к новичкам отнеслись с пониманием: для начала им было доверено всего лишь сидеть при раненых.

Но даже такое щадящее задание для новоявленных медичек на первых порах оказалось довольно-таки непростым: раненые иногда просили помочь им перевернуться со спины на бок или просто подушку поправить, а Таня с Наташей не знали, как и подступиться к ним, страшились дотронуться до несчастных страдальцев, – а ну как солдату будет больно и он вскрикнет? или, того хуже, лишится чувств? Но скоро наловчились и стали управляться не хуже бывалых сестер.

Капитолина Антоновна, увидев, как быстро невестка и внучка освоились на новом поприще, решила, что большую пользу они принесут отечеству именно здесь – в госпитале. У самой-то старой барыни вообще не возникло никаких затруднений – она управлялась со служивыми сноровисто, будто всю жизнь пользовала болящих. Так они и решили: предоставив заниматься шитьем и сбором посылок домашним, сами отныне, пока идет война, будут при раненых.

В Лефортово Капитолина Антоновна, Таня и Наташа ездили всю зиму. Девушки быстро освоили сестринское мастерство и уже через две-три недели могли исполнять любую службу – перевязывать, промывать раны, делать уколы. Таня – отчаянная натура, – так та стала иногда и в операционной помогать.

Юные чаровницы сделались любимицами всего госпиталя. Кроме основных своих сестринских обязанностей, которые Таня с Наташей исполняли безупречно, они еще старались чем-то развлечь солдат: учили играть в шахматы, постоянно им что-то рассказывали – о Москве, о загранице, из гимназической программы. А когда в госпитале стало известно, что новые сестры прекрасно музицируют и поют, начальник распорядился прикатить в самую большую палату рояль, и Таня с Наташей дали настоящий концерт. В основном из русских песен. Особенный восторг у солдат вызвала «Помню, я еще молодушкой была». Таня по требованию публики исполнила эту песню за вечер не меньше чем с дюжину раз.

А сколько писем написали девушки! Солдаты, узнав, что новые сиделки – девицы благородные и образованные, стали наперебой просить помочь отписать письмецо на родину. Причем желающих было столько, что им пришлось вскоре устанавливать очередь. А «помочь» – это означало целиком написать послание. Потому что сами солдаты, кроме приветствия родителям: «Здравствуйте, маманя и папаша, кланяется вам сын ваш…», – больше не могли придумать ни слова, о чем бы сообщить. И Тане с Наташей не без труда приходилось выведывать у них чего-нибудь интересного, достойного внимания. Зато если уж им удавалось иногда служивых разговорить, то в результате выходили целые повести. Девушки за короткое время службы в госпитале узнали о войне в Маньчжурии больше, чем за целый прошедший год вычитали во всех московских газетах.

Однажды, где-то еще перед Рождеством, старшая сестра велела Тане захватить бумагу, перо с чернилами и пойти помочь написать письмо одному раненому офицеру. Таня вначале удивилась: обычно офицеры писали письма без чьей-либо помощи, – они все были людьми просвещенными. Но недоумение ее разрешилось, едва она вошла в палату: у приветливо ей улыбающегося молодого человека оказалась перебинтована правая рука. Он был родом из Киева. Но написать хотел не домой, а, как ни странно, назад, в Маньчжурию, – какому-то своему товарищу по полку, с которым ему не получилось встретиться сразу после ранения.

Офицер устроился поудобнее на подушках и начал свое повествование. Вот что Таня записала под его диктовку:

«Друг мой Валерий! Пишу тебе из Москвы, из госпиталя. Как жаль, что мы разминулись в Мукдене. Столько всякого занятного хотелось тебе рассказать. Ты не поверишь, какое приключенье вышло со мною на Ша-хэ! В романах такого не бывает! Помнишь, сразу после наступления наш полк был рассеян встречным ударом неприятеля. Мне тогда прострелили руку. Ну да это пустяк. Я собрал где-то с полсотни солдат и решил с этою малою командой пробираться к мукденской линии не напрямик, а в обход с севера – там было тихо и к тому же полно гаоляна. И вот, когда мы перебегали из одной гаоляновой плантации в другую, к нам вдруг подскакали двое всадников. На одном из них был старинный французский мундир, хотя и без погон. Как потом выяснилось, этот господин оказался подполковником французской армии в отставке. Оказалось, что к северо-западу, на Ша-хэ, в большом селе, на нашем, восточном, берегу реки, японцы держали в плену несколько русских солдат и казаков – сопровождающих этого француза. И еще троих статских, в том числе очаровательную мадемуазель из Москвы. Узнав об этом, я принял решение вызволить всех пленных, взяв село с бою. Ничего другого не оставалось. Но легко сказать: взять с бою! Как это сделать? В селе японцев – целый батальон. А у меня – неполные две роты из разбитого полка. И тогда я решил атаковать японцев ночью, в кромешной тьме, – неожиданно для них. Причем разделил свои силы на две группы – меньшую и большую. Меньшей, которой отводилась, прямо сказать, участь незавидная – атаковать первой, может быть, погибнуть целиком, но отвлечь на себя все внимание японцев, – я взялся командовать сам. А большей частью людей я доверил командовать этому отставному подполковнику – французу. Моя стратагема удалась исключительно. Я атаковал село молодецки, с обычною своею лихостью. Я приказал нижним чинам тайком подобраться к самому селу и зашвырнуть за стену гранаты. Когда вслед за этим я повел солдат на приступ, моему взору предстала страшная картина: десятки изуродованных, изувеченных трупов японцев беспорядочно валялись за стеной. Сломив сопротивление оставшихся, я захватил все село. А тогда подоспела и основная группа во главе с французом. Победа была совершенная. Вот так я разбил целый неприятельский батальон и освободил большое село, едва ли не город. Ты, Василий, верно, уже знаешь, что за этот блестящий победный бой я был произведен в штабс-капитаны и награжден Георгием. Об этом написано во всех московских и петербургских газетах.

Но мои приключения на этом не окончились. Вот что было дальше. В этом селе, кроме наших пленных, находился еще один русский – уполномоченный Красного Креста, а на самом деле японский шпион. Этот субъект, как я узнал, делая вид, якобы хлопочет об обязанностях по службе, на самом деле каким-то образом передавал японцам секретные сведения о нашей армии. И вообрази себе, я чуть было не захватил и его! Он почему-то не успел убежать с немногими оставшимися в живых после моего яростного штурма японцами. А когда я взял село, оттуда и муха уже не вылетела бы. И что он тогда придумал! Я упомянул, что среди пленных была одна барышня. Ему как-то удалось, пользуясь темнотой, схватить ее. И под угрозой убийства он потребовал, чтобы ему никто не препятствовал скрыться. Все спутники этой девушки, в том числе и ее жених, и сам подполковник француз, растерялись и позволили было исполнить ему свой план. Что было бы с этой несчастной, не могу даже представить! Но я ее спас. Еще перед тем как штурмовать село, я распорядился против ворот со стороны реки поставить пулемет, чтобы отступающие, – а я не сомневался, что японцы побегут, не выдержав нашей атаки, – чтобы все, кто устремится к реке, попали бы под убийственный пулеметный огонь. И получилось именно так, как я рассчитал. Едва злодей проскакал несколько десятков саженей, ударил пулемет, конь под ним пал, и барышня была спасена. Я, рискуя получить пулю от своих же, погнался за ним. По мне был открыт яростный огонь. Пули так и свистели кругом. Но я летел во весь опор, не обращая ни на что внимания. И вот вижу картину: лежит убитый конь, тут же этот негодяй, как мне тогда показалось, безжизненный, а рядом плачет девушка – подняться не может. Я спрыгнул с коня, подхватил ее на руки и отнес жениху. Покойно прижавшись к моей груди, она благодарила меня одними только глазами, полными слез. Я был убежден, что злодей убит, но, когда мы подошли к этому месту на рассвете, его там не оказалось. Наверное, был жив, а потом потихоньку перебрался за реку к японцам. Каково, Валерий? Да ты о нем, может быть, слышал. Я еще когда в Мукдене лежал в лазарете, там все говорили о шпионе из Красного Креста. Не помнишь? – его фамилия Казаринов…»

Таня едва не выронила перо. Она лихорадочно мысленно пробежалась по всему услышанному в надежде отыскать хоть какую-то обмолвку, свидетельствующую, что этот упомянутый Казаринов и ее отец не одно и то же лицо.

– А как звали ту девушку, что вы спасли, не помните? – робко спросила она, не найдя лучшей зацепки.

Офицер удивленно посмотрел на нее: почему это сестрица перестала записывать его слова и задает какие-то вопросы?

– Кажется… Лена, – безынтересно ответил он и продолжил диктовать: – Если бы я, Валерий, захватил еще и этого мерзкого изменника, честью клянусь, повышение мое одним чином не ограничилось бы…